Воскресенский, или воскресение души. Глава 21

Глава 21. Самой красивой и желанной

Кабинет Екатерины Сергеевны Луговской был небольшой, но светлый. Белые стены, на подоконнике стояла герань в глиняном горшке, на столе — стопка амбулаторных карт, компьютер, чашка с остывшим чаем. За окном шумели белые берёзы. Екатерина надела белый халат, поправила воротник, провела рукой по волосам. Скоро обход, но мысли её были далеко — там, где два дня назад, у пруда, они смотрели друг на друга.

— Случайно встретились. Удивительно, — сказала она вслух и сама улыбнулась своей задумчивости.

В кармане завибрировал телефон. Она достала его — и сердце забилось быстрее. Не от радости. От того липкого, знакомого страха, который она надеялась забыть.

«Ты должна мне оплатить потребительский кредит. С тебя 500 000 рублей или отказывайся от доли в нашей общей квартире».

Это от Германа Разумовского. Бывшего мужа. Он требовал, манипулировал, не отпускал даже после развода.

В дверь постучали. Вошла Злата. Её золотистые волосы были собраны в пучок, на щеках лёгкий румянец.

— Что с тобой? — спросила Тихомирова, взглянув на подругу. — Опять бывший?

— Ты как всегда проницательна. — Екатерина протянула телефон. — Прочитай.

Злата прочла, нахмурилась, покачала головой.

— Твой бывший оборзел. Вы уже шесть лет в разводе, а он продолжает тебе жизнь портить.

Луговская встала, подошла к окну, сунула руки в карманы халата. Смотрела на белые стволы берёз, на зелёную листву, а перед глазами — его лицо, перекошенное злобой.

— Привык жить за мой счёт. И не может отвыкнуть. — Она усмехнулась, но без веселья. — Требовал: дай на ремонт машины, дай на монографию, дай, дай, дай... Разбаловала я его.

— Он хуже любой бабы, — выпалила Злата и хлопнула ладонью по столу. — Такие, как он, только и умеют, что требовать.

— Успел ещё кредитов набрать, пока мы женаты были. — Голос Луговской дрогнул. — Только не знаю, на что он их потратил.

— На женщин, конечно, — махнула рукой Злата. — Просто так с ним никто не будет. Надо же как-то их развлекать.

Екатерина промолчала. Потом не сдержала горькую усмешку.

— Наверное, ты права.

— Посылай его куда подальше. Ему надо было бабой родиться. Иногда Бог ошибается.

Катя не сдержала смешок. Искренний, от души.

— Это верно. — Она вернулась за стол, взяла ручку. — Бог с ним.

Тихомирова подошла ближе, села на край стула, подперла щёку ладонью. Глаза — с лукавинкой.

— Ладно, с этим разобрались. А теперь рассказывай. Как тот таинственный незнакомец? С которым ты целовалась в больнице?

Катя мгновенно покраснела. Уткнулась в амбулаторные карты, делая вид, что очень занята.

— Не преувеличивай. Просто помогла человеку в трудную минуту.

— Конечно-конечно, ты же врач, обязана спасать пациентов. — Злата подалась вперёд, оперлась локтями о стол. — Но поцелуй-то понравился? Признавайся.

Екатерина перестала листать карты, подняла голову. В уголках губ пряталась улыбка, которую она не могла спрятать.

— Мы на День города случайно встретились в парке. Я кормила уток, он — тоже.

— Уточек? — Тихомирова прижала руки к груди. — Это уже не случайность, Катя. Это провидение. Кормили уточек — как мило!

— Не называй это провидением. — Луговская покачала головой, но голос не стал строже. — Я свободу воли не променяю на любовь. Нахлебалась я всего этого. Хватит.

— Только не зарывай себя раньше времени. У тебя всё впереди. Ты красивая, умная, добрая.

— Злата, это у тебя всё впереди. — Катя посмотрела в окно на берёзы. — Я смирилась с одиночеством и нахожу в нём счастье.

— То, что ты пережила, не каждый вынесет, — Тихомирова взяла подругу за руку. — Твой бывший — абьюзер. А ты молодец, что ушла. Спасла себе жизнь.

— Да, спасибо Богу, что дал шанс. — В голосе Кати была грусть, но не боль. Скорее — усталая благодарность. Она вздохнула, встала. — Пойду я на обход. Пациенты ждут.

— Иди, Катюша. Борис Петрович уже спрашивал о тебе. Старик, наверное, не дышит без тебя. — Злата направилась к дверям. — А я пойду свои дела делать.

— Кстати, когда последний экзамен? — спросила Екатерина.

— Двадцать четвёртого июня. ЕГЭ по обществознанию. — Злата вздохнула. — Последний бой, как говорится.

— Я горжусь тобой, подруга. Будешь прекрасным журналистом.

— Может, это плохая идея, но я хочу осуществить мечту.

— Никогда не поздно поменять жизнь. — Луговская взяла со стола фонендоскоп. — Это я точно знаю. И Воскресенскому ты помогаешь пройти сложный период. Человеку, который разрушил твою жизнь.

— Не могу его бросить, — тихо ответила Злата. — Должна помочь.

— Я восхищаюсь тобой. — Катя покачала головой. — Я бы так не смогла.

— Кто бы говорил, — усмехнулась Тихомирова. — Сама недавно человека-инвалида с того света вытащила.

Екатерина улыбнулась и вышла в коридор.


Комната на четверых была просторной и светлой. Высокие окна выходили в сад, где росли старые берёзы. Четыре железные кровати застелены свежим бельём, у каждой стояла тумбочка. Посередине — стол, покрытый клеёнкой в цветочек, и четыре стула.

— Доброе утро, дорогая наша Екатерина Сергеевна! — первой поздоровалась Прокофья Ивановна, сияя.

— Доброе утро, Прокофья Ивановна. — Луговская перевела взгляд на соседнюю кровать. — Доброе утро, Маргарита Владимировна.

— Для кого как, — буркнула та, даже не повернув головы. — Для меня — плохое.

— Вечно ты чем-то недовольна, — отозвалась Дюжева.

— А что случилось, Маргарита Владимировна? — Екатерина подошла к Саповой, взяла тонометр.

— Давление от её храпа повышается, — кивнула та в сторону соседки. — Спать не могу по ночам.

— Ведьма старая, — прошипела Прокофья Ивановна себе под нос.

— У вас сто двадцать на восемьдесят, — сказала Екатерина Сергеевна, снимая манжету.

— Не может быть. Вы не умеете измерять. И таблетками меня травите.

— Маргарита Владимировна, меня восемь лет учили. Научили. А сейчас вы своим волнением давление себе повысите. Давайте спокойно.

— Ах ты, чёрная вдова! — Прокофья Ивановна подскочила с кровати. — Не смей Екатерину Сергеевну обижать! А то патлы тебе повыдираю!

— Так, прекратили! — Луговская повысила голос — негромко, но твёрдо. — И вы, Прокофья Ивановна, остыньте. У вас эмоциональный нрав.

Дюжева выпрямилась, одёрнула халат, гордо вскинула подбородок.

— Спортсменка всё-таки.

— Переселите меня в другую комнату! — Сапова отвернулась к стене. — С этой буйной я жить не хочу.

Луговская вздохнула, положила руки в карманы.

— Маргарита Владимировна, вы вдвоём в такой просторной комнате — и не можете ужиться. Не могу переселить вас. Вы ещё подружитесь.

— Не смешите меня, — фыркнула Сапова.

— Я с этой блаженной дружить не буду! — отрезала Дюжева. — Пусть лучше расскажет, как трёх мужей уморила и три квартиры прихватила. Бог не Тимошка — видит немножко.

— Отстань, старая карга! Завидуешь? У меня три мужа было, а у тебя — ни одного.

Катя тихо улыбнулась.

— Не ссоритесь. Обходите острые углы.


В этот момент дверь распахнулась. На пороге, опираясь на ходунки, стоял Борис Петрович Жолудев. В руках он держал огромный букет пурпурных роз — тяжёлый, пышный, перевязанный белой лентой. Лепестки были бархатными, почти чёрными в тени, но на свету горели тёмным вишнёвым огнём. Капли воды блестели на них, как роса. Старик тяжело дышал — видно, нёс бережно, не торопясь.

— Екатерина Сергеевна! — выдохнул он, сияя беззубой улыбкой. — Вам просили передать. Я записку прочитал... от Владимира.

— Какая красота! — Прокофья Ивановна всплеснула руками. — Кто такой Владимир?

Екатерина покраснела, приняла букет, опустила лицо в розы, вдыхая горьковатый, пьянящий запах. Сердце забилось чаще — от неожиданности, от робкой радости.

— Благодарю вас, Борис Петрович, — сказала она тихо.

— Вы этого достойны, — он смотрел на неё с такой нежностью, что ей стало тепло.

— Подумаешь, — сквозь зубы процедила Сапова, отвернувшись к окну. — Мне получше дарили.

— Хватит врать, завистница и склочница! — сказала громко Дюжева.

— Хорошо, я пойду дальше, — Екатерина направилась к выходу. — Вы постарайтесь найти подход друг к другу.

Она вышла в коридор, следом на ходунках заторопился Жолудев.

— Не серчайте на любопытного старика, Екатерина Сергеевна, — сказал он, виновато склонив голову. — Я вас люблю и переживаю за вас.

— Спасибо, Борис Петрович. Вы добрый человек.

— В записке указано: «Самой красивой и желанной». — Он вздохнул, с лёгкой ревностью. — Где мои тридцать пять? Я бы на вас женился.

Екатерина засмеялась, похлопала старика по плечу.

— Надеюсь, этот Владимир вас достойный.

— Идите в комнату, я скоро вернусь.

— Слушаюсь, дорогой врач! — браво козырнул он и зашагал обратно.

Луговская смотрела ему вслед. В руках она всё ещё держала розы. Радость от букета — тёплая, почти забытая — ещё не успела остыть.

Она хотела улыбнуться, но что-то внутри сжалось. Его лицо. Герман. Тот самый взгляд, которым он смотрел на неё перед разводом. Холодный, требовательный. Словно она всё ещё была его собственностью. Розы перестали пахнуть. Вместо них в памяти зазвучал его голос: «Ты должна мне оплатить кредит».
Где-то на дне души уже шевельнулось что-то чёрное.

Радость ушла. Сменилась болью. Тупой, знакомой, от которой не спасают даже самые красивые розы.

Екатерина закрыла дверь кабинета, поставила букет в вазу — подальше от глаз. Села за стол. Включила компьютер. За окном солнце спряталось за тучи.