Воскресенский. Глава 20

Глава 20. День города

Июнь 2026 года

Преображенский дочитал последнюю страницу романа «Воскресение» и не заметил, как по щеке скатилась одна слеза. Он закрыл книгу, положил ладонь на обложку — будто прощался с кем-то живым.

— Что со мной? — спросил он у тишины.

Гостиная встретила его молчанием. Там стоял кожаный диван цвета мокрого асфальта, рядом стеклянный стол без единого пятна, на котором никогда не стояло ничего лишнего — ни чашки, ни газеты. На стенах — абстракции, купленные когда-то за большие деньги, но давно уже не вызывающие никаких чувств.

В углу — фикус, которого когда-то подарила мать. Он давно засох — его сухие ветки торчали вверх, как чьи-то мёртвые пальцы, а горшок покрылся тонким слоем пыли.

В спальне — кровать с серым покрывалом, прибранная с утра самим Владимиром. Он научился заправлять её, сидя в коляске. Владимир научился сам убираться в квартире, не зовя помощников.

На кухне не было ни одной лишней кружки. Холодильник гудел ровно и равнодушно, как больничный аппарат.

Он отложил книгу на стеклянный стол. Стекло звякнуло тонко, жалобно — как первая нота в пустом зале.

Преображенский развернул коляску и поехал на кухню. За окном занимался рассвет — медленный, величавый, словно лебедь на тихом пруду. Город внизу ещё спал, а небо уже просыпалось — чистое, светлое, обещающее. Владимир смотрел на этот рассвет и думал о Кате.

Включил чайник, провёл рукой по волосам — старая привычка, ещё с тех времён, когда он мог ходить.

— Приворожила ведьма, — сказал он вслух. — В мыслях постоянно.

Налил кипяток в кружку. Сделал глоток. Чай, без сахара, без удовольствия.

— Зря я не спросил фамилию, — повторил он, глядя на розовеющее небо. — Две недели, как её встретил — и нет покоя.

На столе завибрировал телефон. Экран высветил: Власов Игорь.

Владимир удивился. С той ночи 2008 года они не общались. Он взял трубку, включил громкую связь.

— Привет, Владимир, — голос Игоря звучал неуверенно, будто он сам не верил, что ему ответят. — Как самочувствие?

— Лучше всех. Скоро плясать пойду.

Игорь усмехнулся:

— Рад, что ты сохранил чувство юмора. Главное — настрой хороший держи.

— У меня он всегда хороший, — ответил Владимир. — Так и тянет кого-нибудь придушить.

— Зря ты так, Володя.  Ты ни с кем не общаешься, на улицу не выходишь. А жизнь-то идёт.

— Моя жизнь тебя не касается.

— Короче, — голос Власова стал твёрже, — я приеду с дочкой. Пойдём гулять в парк.

— Ты с ума сошёл? Я никуда не поеду!

Но Игорь уже бросил трубку.


Через час в дверь позвонили.

На пороге стоял Власов — в джинсах, белой футболке. Он изменился: лицо стало мягче, в глазах появилась тихая радость. Рядом с ним стояла девочка лет шести с длинной русой косой и большими карими глазами, с игрушечным медведем в руках.

— Впустишь? — спросил Игорь.

Преображенский нехотя отъехал.

— Я не хочу никуда выходить, — начал он. — Спасибо, что проведал. Теперь уходи.

Власов шагнул в спальню, открыл шкаф, достал брюки и синюю футболку.

— Ты как будто у себя дома, — проворчал Владимир.

— Одевайся, — спокойно ответил Игорь. — Идём гулять. Сегодня День города. Тебе надо сменить обстановку.

— Надоели все. Хочу сдохнуть спокойно в квартире. А вы не даёте.

— Папа, — Ольга дёрнула отца за рукав, — пойдём отсюда. Дядя плохой.

— Оля, — Игорь присел перед дочерью, — дядя Володя не плохой. Он болеет. А больных обижать нельзя.

Девочка нахмурилась, подумала. Потом подошла к коляске.

— А почему вы такой злой? — спросила она.

— Жизнь меня ударила, Оля.

— Держитесь, — серьёзно сказала девочка.

Игорь положил руку на плечо друга.

— Не опускай руки. Надо жить.

— Зачем? Смысла нет.

— Чтобы заботиться о тех, кто рядом, — ответила Ольга. — Папа говорит, это и есть смысл.

Владимир посмотрел на Игоря. Тот кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Ждите на улице.


Через полчаса Преображенский спустился. Игорь помог ему съехать по пандусу, открыл дверцу машины.

— Я беспомощный, — глухо сказал Владимир, глядя в сторону.

— Не говори ерунды, — ответил Власов и помог ему перебраться на заднее сиденье. Сложил коляску в багажник.

Машина тронулась. Город был наряжен. Повсюду флаги, длинные гирлянды через дорогу. Над тротуарами висели плетёные корзины с живыми цветами — петуниями и бегониями.

— Не думал, что ты такой упёртый, — сказал Владимир. — У тебя после женитьбы характер испортился.

— Нет, — Игорь улыбнулся в зеркало заднего вида. — Я просто понял: семья — это причал. Я нашёл свой берег. Жена Светлана — чудо. Сын Юрий, десять лет. Дочку ты видел.

— Повезло тебе. Завидую. А я жизнь прожил зря. Жалкий инвалид.

— Не прав ты. У тебя всё впереди.

Преображенский усмехнулся, и в этой усмешке была горечь:

— У меня всё позади. Впереди — кладбище да васильки.

— А зачем вам на кладбище? — не поняла Ольга.

— Экскурсии водить буду, — ответил Преображенский. — Место живописное, народ потянется.

Игорь не сдержал улыбку. Ольга нахмурилась, пытаясь понять, шутит дядя или нет. Напряжение в машине растворилось.


Парк имени А. С. Пушкина гудел. По аллеям ходили семьи с детьми, девушки в ярких платьях фотографировались на фоне цветущих клумб. Старики сидели у фонтана, кидали монетки на удачу. В воздухе витал запах детства — вафельных рожков и сладкой ваты.

— Папа, пойдём кормить уточек! — Ольга побежала к пруду.

Пруд был небольшим, но красивым. Чёрное кованое ограждение, старая ива, склонившая ветви к воде, и множество уток — сытых, важно подплывающих к берегу. Вода блестела на солнце, в ней отражались облака и детские лица.

— Пойдём, — Игорь покатил коляску. — Доброе дело сделаешь — Бог поможет.

— Твоему Богу на меня плевать.

Власов не стал спорить.

Ольга кидала хлеб. Утки крякали, толкались, выхватывали куски из воды.

— Смотри, папа, прелесть какая!

Игорь засмеялся.

— Счастье — полные штаны, — проворчал Преображенский, но беззлобно.

Ольга подбежала к нему, сунула в руку горбушку:

— Покормите, дядя Володя. Они голодные.

Владимир бросил хлеб.

— Ради этого я сюда и приехал.

Он поднял глаза — и замер.

На противоположном берегу стояла она.

Катя была в длинном жёлтом платье — лёгком, летящем, похожем на солнечный зайчик, задержавшийся среди ветвей. Она кормила уток, наклоняясь и улыбаясь чему-то своему.

Владимир забыл дышать. Всё вокруг исчезло — утки, люди, музыка. Остался только этот жёлтый силуэт.

Катя почувствовала его взгляд. Медленно подняла голову. Их глаза встретились.

Люди ходили мимо, дети смеялись, утки крякали. А они стояли, не двигаясь. Не в силах отвести взгляд друг от друга. Будто время остановилось.

Игорь заметил, усмехнулся — не насмешливо, а понимающе.

— Что с тобой? Ты как статуя.

— Ничего.

— Твоя знакомая?

— Не твоё дело.

Власов не стал спрашивать. Взял дочь за руку:

— Оля, пойдём на аттракционы.

— А дядя Володя?

— Дядя Володя посидит, подышит. Ему полезно.

— Ладно, — девочка махнула Владимиру. — Мы скоро.

Они ушли.

Владимир повернул коляску, чтобы подъехать к ней поближе, но Катя исчезла. Будто её и не было.

— Чёрт! — он стукнул кулаком по подлокотнику.


Через несколько минут со стороны аттракционов послышался шум. Преображенский подъехал.

На аллее собралась толпа. Катя стояла на коленях, прижимая к себе перепуганную Ольгу. Рядом — питбайк в неоновых наклейках, парень в шлеме оправдывался, размахивая руками. Игорь подбежал, бледный.

— Если бы не вы... — он схватил Катю за руку, голос дрогнул. — Я на секунду отвернулся, билет покупал. А этот — пешеходная зона, дети кругом... Спасибо. Вы Ольгу спасли.

— Всё обошлось, — Катя погладила девочку по голове. — Не плачь. Ты же смелая?

Ольга всхлипнула, кивнула.

Катя достала из сумки шоколадку — простую, в красной обёртке — протянула:

— Держи. У меня в детстве шоколад слёзы останавливал.

Ольга откусила, улыбнулась сквозь слёзы и обняла Катю:

— Спасибо. Ты хорошая.

Власов протянул Кате визитку:

— Я ваш должник. Я адвокат. Если нужна помощь — обращайтесь.

— Хорошо, — она улыбнулась и спрятала визитку в карман.

Игорь взял дочь за руку, посмотрел на Владимира, чуть сжал его плечо и сказал ему тихо:

— Не упусти свой шанс.

И ушёл.


Владимир и Катя остались одни.

Она поправила выбившуюся прядь волос, но не уходила.

Тишина между ними звенела. Пахло цветами, летом и счастьем.

— Вы ещё и смелая, — сказал он наконец. Голос его был хриплым, словно он долго молчал. — Маленькая, хрупкая — и без страха.

Катя опустила глаза, но не отошла.

— Почему ты такая маленькая? — спросил он без насмешки, почти с нежностью.

Она подняла голову. В глазах заплясали искры — то ли от солнца, то ли от того, что внутри него наконец зажглось что-то живое.

— Подумаешь, маленькая. — Катя улыбнулась краешком губ. — Маленькие — для любви. А высокие — для тяжёлой работы.

Владимир засмеялся — впервые искренне, легко. Она стояла перед ним — солнечная, невозможная, и в каждой чёрточке её лица было что-то такое, от чего у него перехватывало дыхание.

— Я пойду, — тихо сказала она.

Преображенский взял её за руку. Её маленькая ладонь утонула в его большой.

— Я искал тебя, Катя. И нашёл. Не отпущу.

— У меня характер сложный.

— Я справлюсь.

В его серых глазах зажёгся свет, которого она ждала.