Воскресенский. Глава 17

Глава 17. Яд. Весна 2026г.

За окном цвела сирень. Густые гроздья клонились к земле, солнце золотило молодую листву, где-то внизу смеялись дети. Мир продолжал жить — ярко, сочно, безжалостно. А здесь, в палате, время остановилось.

Палата была белой, стерильной, одинокой. Штора задёрнута — он сам задернул, чтобы не видеть этот чужой цветущий мир. Владимир Преображенский сидел в инвалидной коляске. Красивый, сильный мужчина с белокурыми волосами, правильными чертами лица и холодными глазами. Когда-то женщины оборачивались ему вслед. Теперь он не мог даже встать. Ноги не двигались. Поясница не чувствовала ничего.

Он смотрел на сирень за окном и ненавидел её цветение.

Тишину нарушил врач. Орловский Михаил Дмитриевич, высокий крепкий мужчина с тёмными волосами, вошёл в палату, помялся у порога.

— Владимир Вольфович… — начал он, подбирая слова.

— Что? — резко спросил Преображенский, проведя рукой по белокурым волосам. — Говорите прямо. Я не ребёнок.

— Перелом позвоночника оказался сложнее, чем мы думали. Ваши шансы снова ходить…

— Ну? — Владимир сжал подлокотники коляски.

— Равны нулю, — выдохнул врач.

Владимир не заплакал. Он смотрел холодным взглядом на сирень за окном. Жизнь текла мимо — яркая, цветущая, недосягаемая. Для него она кончилась.

— Выйдите, — сказал он ледяным тоном. — И захлопните дверь с той стороны.

— Владимир Вольфович…

— Я сказал — выйдите!

Врач вышел. Дверь закрылась.


Владимир остался один.

В голове пронеслось то, что он сказал себе девять месяцев назад: «Если останусь беспомощным инвалидом в кресле, я выпью яд». Он носил пузырёк с собой всё это время.

Сегодня настал час.

Он достал пузырёк, сжал в пальцах. Посмотрел на сирень — последний раз.

— Прощай, бесполезная жизнь, — сказал он и поднёс яд к губам.


В этот момент дверь открылась.

— Извините, я, наверное, дверь перепутала… — раздался женский голос.

Он вздрогнул. Опустил руку. Пузырёк спрятал в кулак.

На пороге стояла маленькая женщина. Тёмные вьющиеся волосы, большие синие глаза.В руках — пакет с фруктами и книга «Воскресение».

Она смотрела ему прямо в глаза. Не на коляску — в глаза. Не отводила взгляд.

— Вы кто? — спросил он резко.

— Соседка по коридору, — ответила она спокойно. — Пришла проведать больного.

— Я не нуждаюсь в проведывании.

— А я и не спрашиваю, нуждаетесь или нет, — она вошла, поставила фрукты и книгу на тумбочку. — Это вам.

— Не стоит, — отрезал он. — Я не нищий.

— А я и не подаю, — парировала она. — Делюсь.

Он усмехнулся — зло, надменно.

— Вы всегда лезете не в своё дело?

— Только когда вижу, что человеку нужна помощь, — она подошла ближе, присела на корточки, оказавшись ниже него, и заглянула снизу вверх. — Что вы сжимаете в кулаке?

— Не ваше дело.

— Теперь моё, — спокойно сказала она.

Она протянула руку. Он не отдал. Она не отнимала. Просто ждала — молча, терпеливо.

— Что вы делаете? — спросила она тихо.

— То, что должен был сделать давно, — ответил он хрипло.

— Не надо, — сказала она просто, без пафоса.

— Какое вам дело?

— Уже моё, — ответила она.

— Вы меня не знаете, — сказал он сквозь зубы. — Если бы знали, какой я на самом деле, вы бы не остались.

— Знаю. Вы — человек, который хочет умереть. А я — врач. И я не дам вам этого сделать.

Он усмехнулся.

— Вы всегда такая самоуверенная?

— Только когда дело касается жизни и смерти.

Повисла пауза. Он вдруг почувствовал, что не может отвести от неё взгляд.

— Вы мне напоминаете, — сказала она неожиданно, — серого волка из «Ну, погоди!». Такой же злой и недовольный. Я вас представила с сигарой в зубах.

Он опешил. Впервые за долгое время кто-то не боялся его, не жалел, не лебезил — а шутил.

— А вы угадали, — ответил он с лёгкой усмешкой. — Я курю. И могу любого съесть. Не только зайца.

— А я не боюсь, — ответила она, глядя прямо в глаза. — Зубы сломите об меня.

Он замер. Никто никогда не отвечал ему так.

— У вас хорошее чувство юмора, — сказал он. — Это редкость для женщин.

— Моя подруга Злата тоже так говорит, — ответила она с улыбкой.

Владимир вздрогнул. Имя ударило, как пощёчина.
Перед глазами — подвал. Крик. Монета, раскалённая докрасна.
Он опустил глаза. Молча протянул пузырёк. Она взяла его — осторожно, будто боялась спугнуть. Поставила на тумбочку.

— Что с вами? — спросила она. — Вы побледнели.

— Ничего, — ответил он. — Просто… имя знакомое.

Она не стала спрашивать.

— Что для вас любовь? — спросил он неожиданно.

— Уважение и сочувствие, — ответила она.

Он удивился.

— И немного страсти, — добавила она с лёгкой улыбкой. — А то совсем будет пресно.

— Немного? — он усмехнулся впервые за долгое время почти тепло. — А я думал, вы скажете «много».

— Не торопите события, — ответила она и слегка смутилась.

Он смотрел на неё и вдруг, впервые за много месяцев, почувствовал, что хочет жить.

Она взяла его лицо в свои ладони.

— Не надо, — прошептала она. — Пожалуйста.

— Что не надо?

— Убивать себя. Жизнь — драгоценный дар. Даже этот день. Даже если ты в коляске.

Она провела пальцами по его скулам, по щеке, по губам.

— Ты не один. Теперь я здесь.

И поцеловала.

Не страстно сначала — тихо, несмело, словно пробуя. А он не отвечал. Замер, чувствуя её губы на своих — сухих, холодных, давно забывших, что такое тепло. Она не отступала. Целовала бережно, терпеливо, словно ждала, когда он оттает.

И он оттаял.

Его руки, которые ещё минуту назад сжимали яд, вдруг обвили её плечи. Прижал к себе — крепко, отчаянно. Поцеловал в ответ — глубоко, исступлённо, как будто в последний раз. Она не отстранилась. Обняла его в ответ — хрупкая, маленькая, но сильнее всех, кого он знал.

Он целовал её лицо, щёки, уголки губ, шептал что-то бессвязное, неслышное. Она гладила его по голове, по спине, по рукам, стирала слёзы с его щёк — он даже не заметил, когда заплакал.

За окном цвела сирень. И мир, который казался ему чужим и враждебным, вдруг стал близким.

Когда они оторвались друг от друга, он тяжело дышал. На его щеке блестела слеза — первая за много лет.

— Как вас зовут? — спросил он хрипло.

— Екатерина, — ответила она. — Екатерина Сергеевна. Можно Катя.

— Я Владимир.

— Очень приятно, Владимир, — сказала она и улыбнулась. — Вот мы и познакомились.

Она поднялась, взяла его за руку.

— Ну что, Владимир, — сказала она. — Будем жить?

Преображенский посмотрел на свои ноги, которые не чувствовал. Потом на неё — на её улыбку, на её глаза, на её руки, которые держали его.

— Будем, — ответил он. — Раз ты здесь.