108. Чистотел голубиный. Травник

Ваня Колин – ученики называли его то Иваном  Николаевичем, то Иваном Колиновичем -  вовсе не по намеренному дерзновенному умыслу, а от такого вот затейливого  переплетения имён, фамилий и отчеств, был отчаянно голубоглаз, светловолос, тонок в кости и также отчаянно влюбчив.

Лет ему было слегка за тридцать.
Страстью и болью была музыка.

А сам Иван Дмитриевич Колин, являясь профессиональным музыкантом, работал в детской школе искусств, попутно совмещая, замещая – согласно штатному расписанию – множество должностей по профилю.

Кружки, секции, уроки игры на баяне, хоровое пение (дети и взрослые отдельно!), нотная грамота на выездных поселковых занятиях – всё в конце месяца скапливалось не в самую большую зарплату времён Советского Союза, на которую всё же можно было жить.

Я не знаю, как при таких нагрузках ему удавалось играть на любимом баяне и чуть менее любимом аккордеоне не по штатному расписанию, а  для души, сочинять музыку и ещё - обязательно! – влюбляться.

Каждый раз, внося себя и свой уже немаленький животик на репетицию хора (явление было обязательным, а отсутствие каралось усечением премиальной части зарплаты), я старалась заглянуть в его глаза.

Глаза были необыкновенные.
Стёкла очков дымчатого цвета приближали, искажали, почти завораживали и, наконец,  пропускали серо-зелёный, иногда голубой,  свет. А затем так же непредсказуемо меняли, таили, отдаляли, забирали обратно, уводили куда-то далеко вглубь.

Я рисовала этот цвет пастелью на простеньком картоне, но так и не понимала, какой он. Ну, чисто чистотел голубиный. Под солнышком один, под дождиком другой, в сумерках и вовсе не понять.Так у влюблённых сизарей по весне перо перламутром отливает. Что ни миг – всё иное.

При моём появлении Иван Дмитриевич вскидывал вверх лицо. Волос мягко сдвигался от плеча вправо. Он склонялся, как-будто шептался со своим баяном. Очки мерцали. Свет струился. Сердце не двигалось. И -  начинало звучать: - В шумном зале ресторана…

На свой счёт я это не принимала, полагая, что Иван Колин  так начинал репетицию. И всё же в эти мгновения весь женский состав хора начинал трепетать.

А Ваня Колин и его искуситель-баян уже почти шептали на пару: - Ах, какая женщина, какая женщина, мне б такую…

Я успевала затеряться в плотных рядах, встав на отведенное мне и моему голосу место (голос у меня почти отсутствовал, а места с моим растущим животиком мне надо было много), но песня настигала и там. И относилась она именно ко мне. И стучался именно в моё сердце.

До рождения дочки оставалось немного.
Премии лишить уже не могли, потому я беззастенчиво прекратила посещать репетиции.

Коллеги, пришедшие с поздравлениями, говорили, что после моего ухода Ваня Колин перестал петь перед началом репетиции, зато начал ещё усиленнее пить и однажды зимой не смог дойти до дома.

По весне на крыши соседних домов слетаются пропавшие было в зиму сизари. Дымчатое небо гладит их, приближая, искажая завораживающий серо-зелёный, иногда голубой,  иногда молочно-синий свет. А затем так же непредсказуемо меняет, таит, отдаляет, забирает его вглубь-ввысь

На верхнем этаже мальчишка лет четырнадцати горланит во всю ширь своих молодых лёгких, перевирая и перекрикивая модный сейчас винил: - Ах, какая женщина, какая женщина, мне б та-ааа-а-ку-ю.

А я вновь рисую пастелью на простеньком картоне глаза Вани Колина, отчаянно голубые, отчаянно влюблённые, цвет которых мне так и не удалось отгадать.

… Сегодня мне снова не удалось этого сделать. Ну как его разберёшь, этот чистотел голубиный. Под дождём один. Под солнцем другой. А в мягких сумерках так и вовсе не понять.

Ах, какая женщина…