Одиночество

Одиночество

О, одиночество! Песня грусти и светлой радости.
Пока не утонул в конкретных воспоминаниях, перечислю самые яркие моменты моего одиночества.
– 1945.
– Венёвское болото. 1947.
– 24 мая 1949, д. Лапино.
– За хлебом. 1955
– С. Архангельское – с. Малынь. 1955.
– Ногайская степь по дороге к Озек-Суату и возле Нефтекумска. 1973.
– Мост через Дон чуть северней Куликова поля. 1975 (?).
– Воря-богородские веники.
– Глухомань в новгородской дали.
– Корсиканская пустыня.
***
Замечу, что одиночество – это когда сознание свободно от присутствия других людей. Можно быть одиноким и в толпе.

1. Моё знакомство с одиночеством началось летом 1943 года, когда меня двухлетнего пацана уложили спать в деревянном корыте, в котором месили тесто для хлеба, в огороде за плетнём в конце двора. Проснувшись, я увидел сквозь щель плетня летящий за речкой Малынкой самолёт (У-2). Первый настоящий самолёт на моей памяти. И меня поразило, что его крылья были не перпендикулярны корпусу, как на картинках, а под углом, в форме лежащей на боку буквы Х. Так началось моё критическое познание жизни.
Никого из людей не было видно и я упивался чистотой контакта один-на-один со Вселенной.

2. В мае 1945 года мама перевезла меня из Малыни в подмосковный Пушкино. Посёлок Дзержинкц находился в дремучем еловом лесу. На какое-то мгновение я оказался вне дома и без присмотра и я забрался в дремучий ельник.Но этого небольшого времени оказалось достаточно, чтобы я отключился от мира людей и слился с дикой природой. Всего лишь миг, но я буду вспоминать его постоянно на протяжении всей жизни, что даст мне ощущение, что я долго жил в дикой природе…
А в это время мама работала прачкой в круглосуточном саду фабрики Гознак. На лето садик переехал в Пушкино, недалеко от нашего дома. Мама стирала детское бельё в корыте прямо на улице, а я бегал один по территории большого огороженного луга. Очень чётко запомнил ощущение одиночества, так как в этот момент произошло запоминающееся событие: я наложил в штаны! Мама прервала работу и отвела меня домой…

3. А осенью она, по-видимому, устроила меня в круглосуточный садик, где работала прачкой. Помню, как мы с мамой возвращались из Москвы в Пушкино ночной электричкой. Она везла меня из круглосуточного детского сада. Мама дремала, а я сидел напротив и глядел в окно. И вот когда поезд проехал станцию “Лось”, я погрузился в атмосферу тоскливого одиночества. За окном были поля, а за ними, на самом горизонте маячил одинокий уличный фонарь. И меня поразило ощущение (которое потом приходило не раз), что вся земля будто вращается вокруг этого фонаря. И больше не было видно ни-че-го! Вращающаяся вокруг фонаря земля и пустота! И лишь уставшая мама спала напротив…
После бурной жизни в деревне в кругу двух двоюродных сестер и вдруг абсолютная чёрная пустота! Ну да, какую-то долю я получал в детсаде: когда все дети засыпали, я любовался феерией световых картин, беззвучно бежавших по стене, противоположной окнам спальни. За 80 лет никто не говорил об этих картинах, создаваемых огнями трамваев и автомашин на повороте улицы. Так всю жизнь и прожил один-на-один с воспоминаниями об этих картинах…
И вот станция “Лось”. Потом “Перловская” и “Тайнинская”. Думаю, что название “Тайнинская” было присвоено этому месту потому, что при Иване Грозном здесь было начало секретного метро от Мытищ до Сергиева Посада – цари любили строить убежища на случай массовых волнений… Но я, конечно, в 45-м этого не знал, а просто пребывал в тоскливой пустоте.

4. А в марте 1947 года мама отвезла меня в Малынь, чтобы заняться родами брата Алексея. Вот когда начался настоящий рай для моего одиночества! Бабушка и дедушка были загружены работами выше крыши, и потому всеми днями я был предоставлен самому себе! Помимо интереснейшего общения с девочками-ровесницами, я имел безграничную возможность для изобретательной одинокой жизни.
В деревне я сразу влюбился в речку Малынку, что протекала сразу под домом. Тут я сделал первое изобретение, как руками ловить огольцов: перед тем, как поднять камень, под которым прячутся рыбки, я рядом с камнем ставил ладонь горбом вверх и рыбка сама забиралась под ладонь!
Моей любознательности хватало, чтобы постоянно делать какие-то открытия! Очень впечатлило открытие, что звук имеет скорость! В 200 метрах за речкой находилась горочка с пасекой и какими-то древними руинами. Я любил это место. Однажды я посмотрел оттуда на наш дом и сарай, возле которого дедушка ударами деревянного молотка гнул кровельное железо. И вот я обалдел от феномена: звук от удара молотка о железо я слышал НЕ тогда, когда молоток бил по железу, а через секунду, когда он поднимал молоток над головой!
Но самое впечатляющее происходило за спиной! Там было тростниковое болото, из которого доносился загадочный грустный, заунывный звук! Никто не знает, кто его создавал, никто о нём не писал и не говорил! Но это были не лягушки, чей миллионный хор я слышал 40 лет спустя. Одна гипотеза: тритоны…

5. Одиночество мне понравилось. Поэтому, когда 20 мая 1949 вместо последнего дня занятий в первом классе в Малынской школе (в Тульской области) мы пошли на выпускной урок в берёзовую рощу у деревни Лапино, я по прибытии откололся от ребят, ушёл на опушку к одинокой берёзе и лёг навзничь, чтобы улететь мыслями в облака. Никто меня не беспокоил, как у Окуджавы: лишь земля и небо, лишь земля и небо, лишь земля и небо…
Так я и пролежал весь день в общении с небом, пока меня не наши одноклассники.

6. В 1949 году я из деревни уехал навсегда, но на каникулы дважды приезжал. Много рыбачил на удочку. Но что интересно, рыбалка в одиночестве одиночеством не воспринималась, ибо голова всё время была забита “делом”! А появилось ощущение одиночества, пусть и урывками, когда на каникулах в 1955 году я в компании трёх девушек (на два-четыре года старше меня – сестры Таси и двух тульчанок, приехавших в Малынь на каникулы) пошли в Крапивну, что в семи километрах от Малыни, за хлебом по просёлочной дороге в холмистой местности. У девушек были свои разговоры, а я был как бы сами по себе. Поскольку такой “поход” был только однажды, то он и запомнился на всю жизнь, что удивительно, хотя никаких особых событий не произошло. Лишь на обратном пути мы устроили привал у стога соломы, стоявшего в сотне шагов в стороне от дороги. И “лишь земля и небо”!...

7. А вот другой, всего-то трёхкилометровый переход в том же году оказался богатым на события. Мы с дедушкой крыли крышу в соседнем селе Архангельское. По какой-то причине мне нужно было сходить домой и я тронулся в путь на закате дня. Просёлочная дорога шла через большое поле. И вот в середине пути я увидел нечто: близко к горизонту стояло чудовище с раскрытыми крыльями! Померещилось! Пошёл дальше, а оно… вот чёрт – одновременно со мной! Если так пойдёт дело, то оно опередит меня! Я прибавил шаг, чудовище тоже! Мне стало как-то неуютно. Я бросился бежать, а чудовище тоже! Вспомнил боженьку. В общем, только когда пересёк поле, чудовище исчезло.
В глухих сумерках я добрался до дома, переночевал, взял, что нужно и в обратный путь. С опаской пошел через  поле и через какое-то время увидел вдали чудовище: это было… чучело для отпугивания грачей с поля!
  Итогом этого дня стало кардинальное решение: я перестал быть верующим!

8. Музыка одиночества.
В 1971 году мы с моей Соней работали на Камчатке в (так называемом) “студенческом” стройотряде. По окончании работ мы полетели в Минводы за нашими детьми к Сониной маме в аул Озек-Суат, что в 300 км от Минвод и в семи километрах от аула Затеречный (это Туркменский район на севере Ставрополья). До Затеречного на автобусе, а оттуда до Озек-Суата ножками. Для попутчиков, человекам пяти, дело привычное. Они лихо рванули по грунтовой дороге и быстро ушли вперёд. А мы с Соней остались вдвоём.
Было жарко. Вдалеке справа дымилась вышка, сжигая газ из нефтяных пластов. И это всё, что было видно до самого горизонта! Стояла томящая тишина. Лишь стрекот кузнечиков нарушал её. А ещё казалось, да и сейчас кажется, что из глубины веков доносится заунывный звук какой-то трубочки. На самом деле звука не было, звенела тишина! Этот звук напоминал гудение телеграфных столбов, которых ныне и в помине нет. От них веяло жуткой тоской и одиночеством…
А года через два поехали с Соней к тёще уже в Нефтекумск, где она получила квартиру. В какой-то день я пошел к реке Куме, 5 км по Ногайской степи. Она была покрыта редкой низкорослой таврической полынью. Стояла душная жара. От безлюдья и абсолютной тишины я, как когда-то, ушёл в музыку одиночества: она звенела в ушах. От степи до речки нужно было два километра пробираться через тростниковые заросли высотой 3 метра. В случае захода солнца ориентир полностью терялся и можно было остаться в тростниковых джунглях навсегда! Но я всё-таки и до реки добрался, и в степь вышел…

9. Году в 1975 мы всей семьей поехали на Кавказ на горбатом “Запорожце”. Маршрут выбрали через северный Дон. Не доезжая километров 20 до Куликова Поля остановились в весьма пустынной местности на косогоре, метрах в 200 от моста через Дон. Дон, тёплый и прозрачный, можно было перейти по колено. Полевая дорога, пересекая реку уходила в юго-восточную даль. Даже с вершины косогора до самого горизонта не было видно никаких признаков обитания человека. Шоссе на юг проходило по верху косогора, откуда не было слышно никаких машин.
На утро, пока все ещё спали, я пошёл на мост. На юг открывалась даль километров на пять-семь. Не считая дороги, никаких следов пребывания человека! Было острое ощущение, что человек здесь вообще никогда не появлялся! Человеку трудно себе представить, что он один во всей Вселенной! И, в отличие от степи, никакая музыка здесь не звучала – терялось всякое ощущение наличия жизни на земле! А в то же самое время исчезало и малейшее чувство какой-либо опасности. Это было светлое одиночество! Впоследствии, если у меня возникало желание очистить память от ненужных впечатлений, я вспоминал почему-то именно это место на планете.
А вот степь почему-то реальность не вычеркивала: казалось, что за далью есть ещё что-то, что жизнь не кончается! Причина, возможно, кроется в цепи холмов, обжимающих Дон с двух сторон…

10. Райское одиночество.
В марте 1981 года я договорился в Воря-Богородском лесничестве о заготовке берёзовух мётел. Две недели я вставал в 5 утра, садился с лыжами на первый красноармейский автобус, выходил за три километра до Красноармейска, становился на лыжи и 7 километров “пилил” через лес до оврага, заросшего молодым березняком. Погода благоволила. При 5-10 градусах мороза я, оставаясь в ватных штанах, раздевался до майки и самодельным мачете из закалённой стали рубил ветки берёзок, делая из них большие вязанки. При этом я оставался один-на-один с чистейшей природой в абсолютной тишине. Лишь изредка где-то внизу, по Окружной дороге проезжали машины…
А через неделю приехал трактор, я погрузил хворост в кузов и отвёз на хутор, что в двухстах метров от Фряновского шоссе и в  двухкилометрах от лесничества. Заброшенный, но чистый дом состоял из двух комнат с общей русской печью. В одной из комнат я поставил самодельный станок для вязки мётел. И работа закипела. Обрезки мётел я бросал в русскую печь. К ночи она хорошо прогревалась, и я погружался в воспоминания о деревенской детстве…

11. Белая пустота.
В октябре 1988 года четверо бородачей – я, Валера Абрамкин и двое ребят из Питера отправились на клюквенный бизнес в Новгородскую область. Доехав на поезде до станции Анциферово, мы узнали, что оттуда на север на 80 км уходит узкоколейка для лесохозяйственных работ. К ней мы и двинулись. У лесорубов узнали, что на полпути есть полузаброшенная деревня, что нам было весьма кстати. Там мы и сошли, а узкоколейка пошла на северо-запад.
В первом доме жила одинокая женщина, которая нас и приютила. Ночью прошёл сильнейший снегопад, а утром начался густейший туман. Видимость исчезала в одном шаге, обувь на ногах была еле видна. И у меня возникло желание пойти по другую сторону дома, где вечером в трёхстах метрах, за полем была видна река, а за нею невысокий осиновый лес. Триста метров, но это как с завязанными глазами! С такой задачей я столкнулся лишь единожды в жизни! Ну и пошёл, неторопливо, стараясь идти прямо.
А через десяток шагов я провалился… в абсолютную пустоту: во всех направлениях не было видно ни-че-го! Ощутить эту бездну по моим описаниям, лёжа в постели, невозможно – её нужно испытать вживую! (Хотя бы раз в жизни!) Итак, никого и ничего! Так я дошёл до весьма широкой реки, с течением на восток, у которой туман резко оборвался. Полюбовавшись противоположным берегом, я тронулся в обратный путь. Чтобы не заплутать, я пошёл обратно по своим следам. А сбиться с пути ничего не стоило. И вот тогда бы мне пришлось побродить о-очень долго!
Вскоре я опять провалился в бесчувственную белую пустоту. Но странно, что никаких ощущений! Просто: пустота всего, белая пустота! Когда я хочу забыть всё на свете, то вспоминаю эту пустоту…

12. Корсиканская пустыня.
Лебединой песней моего одиночества стало в конце 20 века наше с Соней первомайское путешествие в корсиканскую пустыню, что на севере острова. Она имеет вид равностороннего треугольника высотой в 15 и длинной основания 30 километров. На самом её севере находится кемпинг, который за отсутствие туристического сезона был пуст, не считая хозяев-поваров, которые позволили нам поставить палатку. Из кемпинга шла трёхкилометровая дорога на самый север пустыни, куда мы и отправились через два дня.
На середине пути Соня с ощущением  полной безопасности решила остаться, и далее я пошёл один. Погода была просто чудесная. Невысокие горы вокруг и горный хребет вдали, за заливом делали дорогу просто сказочной. Чистые уютные пляжи были пусты. Пожелав этой красоте процветать вечно, я двинулся в обратный путь.
Величайшее из чувств – безопасность. Да ещё  окружении сказочной природы. Душа пела и я шёл под ей музыку. А вот и полпути. Где-то под деревцем должна сидеть моя Сонечка. А её нигде не видно. И вдруг бах! – как кем-то потерянное богатство моя Соня лежит на обочине в чём мать родила и тоже упивается безопасностью!
А тут и сказке конец, а кто слушал – молодец!
8/8/2026