Архитектура Пустоты

                Спасая ум от тяжести и боли,
                Ты выбираешь медленный конец.
                Алмаз души не вызреет на воле —
                Лишь под давленьем восстаёт Творец.


   Глава 1. Архитектура Пустоты

Дождь бил в панорамное стекло кабинета на сотом этаже, разбиваясь на тысячи дрожащих неоновых капель.

Илья стоял у окна и смотрел, как его клиент застёгивает пальто. Клиента звали Марк. Сорок минут назад этот мужчина рыдал прямо здесь, в кресле, раздавленный недавней смертью жены. Его лицо было серым, руки тряслись, а в груди зияла чёрная, пульсирующая дыра.

Теперь лицо Марка было гладким, как натёртый воск. В глазах стоял абсолютный, стеклянный штиль.

— Как вы себя чувствуете? — тихо спросил Илья.
— Прекрасно, — Марк улыбнулся пустой, идеально симметричной улыбкой. — Всё прошло. Больше ничего не болит. Я абсолютно свободен.

Илья кивнул. Он работал «Экстрактором». В этом новом, высокотехнологичном мире люди наконец-то научились стирать душевную боль. Один сеанс глубокого нейро-резонанса — и любая травма, любой экзистенциальный страх навсегда исчезали из психики. Никакого сопротивления, никакой тяжёлой работы духа. Ум получал то, о чём мечтал миллионы лет эволюции: стопроцентную безопасность и комфорт.

Но Илья видел побочный эффект, о котором молчали корпорации.

Уходя от него, люди оставляли в этом кабинете не только страдание. Вместе с болью из них навсегда исчезала Искра. Марк больше никогда не напишет стихов, которые писал раньше. Он не остановится на улице, чтобы помочь упавшему незнакомцу. Ему просто нечем сопереживать, потому что его внутренний резонатор уничтожен. Его кусок чёрного угля безболезненно стёрли в пыль, так и не дав ему шанса стать бриллиантом. Люди превращались в идеальные, безупречно функционирующие голограммы.

Когда за Марком закрылась тяжёлая дверь, Илья остался один в звенящей тишине.

Внутри него самого ворочался огромный, свинцовый ком. Его собственная боль. Рана, которую он прятал от всех, кровоточащая от глубинного, необъяснимого чувства экзистенциального одиночества и разрыва с Творцом. Эту боль он носил с собой годами, отказываясь стирать.

Но сегодня Ум был особенно настойчив. В комнате пахло озоном и тёплым пластиком работающей установки.

*«Зачем ты мучаешь себя? — зашептал в голове ласковый, вкрадчивый голос. Это был тот самый Владыка астрального света, обещающий зеркальный покой. — Посмотри на Марка. Он счастлив. Одно нажатие кнопки. Всё закончится. Всё напряжение уйдёт. Ты обретёшь абсолютную гармонию».*

Илья подошёл к белоснежному креслу. Металл подлокотников холодил пальцы. Усталость последних лет навалилась на него свинцовой плитой. Он закрыл глаза и тяжело опустился в кресло. Медленно, словно во сне, закрепил сенсоры на висках.

Ум ликовал. Наконец-то. Демонтаж начался.

Машина тихо загудела. По телу разлилось тёплое, синтетическое одеяло анестезии. Свинцовый ком в груди начал таять. Илья почувствовал, как растворяется его вечная тревога, как уходит мучительное напряжение, как разжимаются внутренние тиски. Становилось невыносимо легко. Ощущение парения. Безмятежность.

Но вместе с этой лёгкостью стало исчезать что-то ещё.

Он почувствовал, как истончается невидимая, тонкая нить, связывающая его с миром. Как глохнет живая музыка дождя за окном, превращаясь в белый шум. Как перестаёт пульсировать кровь. Всё вокруг становилось плоским, серым, двухмерным.

Илья вдруг отчётливо, до животного ужаса понял: эта боль была не ошибкой! Она была единственным гравитационным полем, удерживающим его душу. Она была тем самым чудовищным давлением, без которого невозможна алхимия духа. Если он сотрёт её сейчас, он сотрёт самого себя. Останется только послушная, сытая маска.

Ум спасёт себя, но убьёт Творца.

*«Остановись»*, — мысленно скомандовал Илья.
*«Нет, всё хорошо, не сопротивляйся, засыпай»*, — промурлыкал Ум, набрасывая на сознание плотную пелену забвения.

Илья попытался поднять руку, чтобы нажать кнопку экстренной остановки, но тело уже не слушалось. Анестезия блокировала нейронные связи. Машина мягко и безжалостно забирала его последнюю драгоценность — его кровоточащую, пульсирующую человечность.

И тогда, где-то на самом дне его существа, там, куда не дотягивался ни один прибор, там, где жила та самая Невинность — вспыхнула сила. Это была не паника эго, а колоссальная, первобытная мощь пробуждающегося Наблюдателя. Мощь того, кто не боится огня.

Илья сделал судорожный, нечеловеческий рывок. Из-под сенсоров на висках брызнула кровь. Он с хрипом сорвал с головы провода, с мясом выдирая их из разъёмов, разрушая идеальную цепь.

В кабинете взвыла сирена.

Илья упал на холодный кафельный пол, задыхаясь. Свинцовый ком в груди вернулся с удвоенной силой, обжигая лёгкие, прошивая тело разрядами электрической боли. Он скорчился, сжимаясь в комок.

Но вместе с болью вернулся и мир.

Он лежал на полу и слушал, как бьётся его сердце. Гудение сирены, запах крови, холодный кафель под щекой — всё это было невыносимо острым, настоящим, живым. Слёзы неудержимым потоком текли по его лицу. Дождь за окном больше не был просто фоном — он был живым, ревущим Океаном, смывающим грязь с этого искусственного мира. Илья чувствовал этот дождь каждой клеткой своего тела.

Боль пульсировала в нём, но теперь он не пытался от неё убежать. Он перестал сопротивляться. Он шагнул прямо в неё, мысленно открыв ладони. *«Чему ты учишь меня?»*

И в этот момент давление внутри достигло абсолютного предела. Чёрный уголь в груди дрогнул, сжался и вспыхнул ослепительным светом, превращаясь в прозрачный, многогранный бриллиант.

Боль не исчезла. Но она перестала быть проклятием. Она стала кристально чистой оптикой. Через её прозрачные грани Илья наконец-то увидел Того, кого так долго искал. Не где-то в недосягаемых астральных высотах, а прямо здесь, на холодном полу стерильного кабинета, в самом центре своего разорванного, бьющегося сердца.

Ум испуганно затих, лишённый власти. Бастионы рухнули.

Илья медленно поднялся с пола. Вытер кровь с виска. Он знал, что больше никогда не вернётся в этот кабинет. Ему больше не нужно было убегать от мира в ложную стерильность. Жизнь и была самой главной практикой.

Он подошёл к двери, распахнул её и шагнул в обыденную, суетливую земную повседневность. Шагнул, чтобы нести свой внутренний свет туда, где другим сейчас было невыносимо больно и темно.

 Мы ищем мир, где нет ни слёз, ни боли,
Бежим от ран в спасительную тьму.
Но чёрный уголь, спящий в праздной воле,
Не принесёт сияния уму.
Алхимия вершится под давленьем,
Когда судьба бросает нас в огонь.
Мы принимаем это со смиреньем,
И боль кладём в раскрытую ладонь.
Прими удар без вопля и укора,
Спроси себя: «Чему научит боль?»
Сойдут завесы с внутреннего взора,
И ты сыграешь подлинную роль.
Забыв себя, ты станешь океаном,
Пространством, где бушует ураган.
И состраданье лекарем нежданным
Спасёт других от их смертельных ран.
Не умоляй Творца о лёгкой доле,
Весь уголь превращая в бриллиант!
И растворится тягость этой боли,
Открыв в душе божественный талант!

---

Глава 2. Свет в низинах повседневности

Дождь смывал с улиц вечернюю пыль. Неоновые вывески отражались в лужах, разбиваясь на тысячи цветных осколков под колёсами проезжающих машин.

Илья шёл без зонта. Холодные капли текли по лицу, смешиваясь с остатками запёкшейся крови на виске, но он не чувствовал ни холода, ни дискомфорта. Он чувствовал саму жизнь. Всё вокруг вибрировало, дышало, звучало единым оркестром. Гул моторов, шелест шин, стук капель по стеклу — мир больше не был декорацией.

На автобусной остановке, зябко кутаясь в тонкий плащ, сидела девушка. В её руках светился голографический талон в клинику «Экстракторов». До её сеанса «абсолютного покоя» оставалось меньше часа. Она неотрывно смотрела на мерцающие цифры обратного отсчёта, и по её щекам катились слёзы, смешиваясь с каплями дождя.

Илья остановился. Ещё вчера он бы прошёл мимо, отгородившись глухой стеной профессионального равнодушия. Но сейчас его собственный сияющий бриллиант в груди мгновенно срезонировал с её горем. Это и была та самая четвёртая ступень алхимии — Сострадание.

Он молча сел рядом на мокрую деревянную скамейку.

— Вы промокнете, — тихо сказала она, даже не подняв глаз. Её голос дрожал от затаённой, удушающей тоски.
— Вода не может повредить тому, кто сам стал океаном, — спокойно ответил Илья.

Девушка вздрогнула и наконец посмотрела на него. В её воспалённых глазах плескался тот самый животный страх перед бездной, который Илья так хорошо знал. Страх ума, теряющего контроль над иллюзией.

— Я больше не могу, — прошептала она, сжимая светящийся талон. — Это слишком тяжело. Меня предали, мой мир рухнул. Я просто хочу, чтобы мне стёрли память. Чтобы ничего не чувствовать. Я хочу, чтобы эта боль ушла.
— Они сотрут не только боль, — голос Ильи был мягким, но в нём звучала непоколебимая, монолитная сила Наблюдателя. — Они заберут твою способность летать. Твою глубину. Твою уникальную грань.
— Но мне больно! За что мне это?! — почти выкрикнула она, срываясь.
— Не «за что». А «для чего».

Илья протянул руку и мягко накрыл её дрожащие, ледяные пальцы.

— Твоя боль — это не ошибка системы, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Это огонь. Сейчас ты — кусок чёрного угля, который плавится под чудовищным давлением. Если ты сбежишь в эту клинику, ты превратишься в серый, безликий пепел. Но если ты останешься... если примешь этот удар без вопля и укора, ты станешь алмазом.

Девушка замерла. Голографический талон в её руке мигнул, реагируя на изменение пульса.

Илья не забирал её страдание, как это делала бездушная машина. Он сделал нечто гораздо более сложное — он разделил его с ней. Его собственные, только что зажившие шрамы стали картой для души, которая заблудилась во мраке. В этом шумящем дожде, на грязной остановке, вершилась величайшая духовная практика, не требующая ни монастырей, ни трактатов.

Она судорожно вздохнула. В её глазах всё ещё стояли слёзы, но в них появилось что-то новое. Искра.

Она разжала ладонь, и пластиковый чип со звоном упал на мокрый асфальт. Голограмма погасла.

— Куда теперь? — спросила она, глядя в темноту дождливой улицы, но голос её больше не дрожал.
— В жизнь, — Илья поднялся и улыбнулся тёплой, настоящей улыбкой. — Просто в жизнь.

Огни реклам мерцают в темноте,
Она сидит, зажав в руке билет.
Душа скорбит в гнетущей пустоте,
И кажется, что исцеленья нет.
Они сотрут не только страх и боль,
Они погасят внутренний маяк.
Сыграет ум спасительную роль,
Но спустит в сердце беспросветный мрак.
Прими удар без вопля и укора,
Шагни в огонь, сжигающий дотла!
Сойдут завесы с внутреннего взора,
И ты расправишь новые крыла!

---

Глава 3. Глина и Огонь

Её звали Агния. Имя, означающее «огненная», сейчас казалось злой насмешкой судьбы, потому что внутри у неё был только липкий, парализующий холод.

Вернувшись с дождливой улицы в свою студию, она долго стояла на пороге, не включая свет. В темноте блестели лужицы воды, натёкшие с её плаща. В центре огромной комнаты, среди разбросанных инструментов, лежали куски серой, сырой глины — всё, что осталось от её главного творения.

Агния была скульптором. Три года она лепила масштабную композицию, которая должна была стать смыслом её жизни, венцом выставки. Три года она вкладывала душу в каждую линию, работая бок о бок с человеком, которого любила больше всего на свете. Своим мужем.

А вчера он ушёл. Ушёл к другой, забрав с собой все авторские права на их совместный проект, все деньги со счетов и оставив ей лишь короткое, сухое сообщение на голографическом дисплее. Уходя, он в приступе злости опрокинул её последнюю, самую личную работу.

Она лишилась всего: любви, будущего, смысла и своего творения. Мир просто рухнул, оставив её под завалами. Именно тогда ум начал паниковать и подкинул идею пойти к Экстракторам. *«Сотри его из памяти. Сотри предательство. Забудь, как держать в руках глину, если она приносит столько боли. Просто стань пустой и спокойной».*

Она почти сделала это. Если бы не тот человек на остановке.

*«Если примешь этот удар без вопля и укора, ты станешь алмазом».* Её прошибло током от этих слов.

Агния медленно опустилась на колени прямо в грязь и битую керамику. Она взяла в руки кусок холодной, мокрой глины. Пальцы, привыкшие творить прекрасное, дрожали. Боль в груди пульсировала с такой силой, что, казалось, ломает рёбра.

Она не стала убегать. Она закрыла глаза и шагнула прямо в эту пульсирующую чёрную дыру.

Она вспомнила, как глина становится керамикой. Ей нужна печь. Ей нужна температура, при которой плавится металл. Без этого чудовищного жара глина так и останется хрупким, податливым куском грязи, который размоет первый же дождь.

Её боль — это и была печь.

Агния открыла глаза. В них больше не было слёз. Там горело тихое, жутковатое пламя абсолютного принятия. Она с силой швырнула кусок глины на гончарный круг.

Она работала всю ночь. Без эскизов, без плана, на одной обнажённой интуиции и ярости. Она вминала в глину свой крик, своё одиночество, своё разбитое сердце. Она вытягивала из серой массы форму, о которой даже не смела мечтать раньше, когда была счастливой и спокойной.

К утру её руки были в крови от микротрещин, спина онемела, а под глазами залегли чёрные тени. Но перед ней на столе стояла скульптура.

Это была не классическая, правильная фигура, какие она делала раньше. Это было нечто первобытное, ломаное, но обладающее такой гипнотической силой, что от неё невозможно было отвести взгляд. Это была женщина, прорывающаяся сквозь каменный панцирь. Из её спины, разрывая материю, росли острые, угловатые, но прекрасные крылья.

Агния смотрела на своё творение, и впервые за эти дни внутри неё было тихо. Свинцовая тяжесть исчезла. Боль никуда не делась, она всё ещё пульсировала, но теперь она стала её силой. Её личным божественным талантом. Она переплавила свой уголь.

Осколки рая под ноги упали,
И холод стен пророчит пустоту.
Она сидит в немыслимой печали,
Но принимает эту нищету.
Ей говорили — вычеркни потерю,
Сотри любовь, чтоб больше не страдать.
Но боль открыла запертые двери,
Позволив в глине искру воссоздать.
Из пустоты, из пепла и бессилья
Под страшным гнётом плавится руда.
И за спиной распахивает крылья
Ещё не покорённая звезда!

---

Глава 4. Эффект Резонанса

Через полгода город начал незаметно, но необратимо меняться.

Агния открыла свою выставку в небольшом, полузаброшенном индустриальном лофте. Она не давала рекламы, но люди приходили. Они стояли перед её скульптурами — ломаными, первобытными, сочащимися болью и невероятной силой — и не могли отвести взгляд.

Система «Экстракторов» приучила их к гладким поверхностям. К идеальному комфорту. А здесь, в холодной глине, застыл крик живой души. Когда посетители смотрели на «Ещё не покорённую звезду» — ту самую женщину с каменными крыльями, — браслеты-нейромониторы на их запястьях начинали мигать красным. Система фиксировала «аномальные всплески тревоги». Но люди не уходили. Они плакали. Впервые за долгие годы они чувствовали, как внутри них шевелится забытая, но спасительная искра эмпатии. Агния стояла в тени колонны, скрестив руки на груди, и смотрела, как её переплавленная боль исцеляет других.

А в это время на другом конце города Илья работал в своей новой мастерской.

Он отказался от стерильных кабинетов и высоких технологий. Теперь он реставрировал старинную деревянную мебель. Ему нравилось касаться грубого, настоящего дерева, покрытого шрамами времени. К нему приносили сломанные, разбитые вещи, от которых все отказались. Илья не заливал трещины синтетическим пластиком, чтобы скрыть их. Он заполнял их золотой смолой, подчёркивая каждую рану, превращая изъян в уникальный узор — как это делают японские мастера кинцуги.

Его клиенты приходили за стулом или комодом, а уходили в глубокой, звенящей тишине. Илья почти не говорил с ними. Но одно его присутствие — спокойное, укоренённое, наполненное тем самым божественным талантом Наблюдателя — срывало с них социальные маски.

Илья и Агния не знали друг друга. Они ходили по разным улицам, смотрели на разное небо. Но их частоты совпали. Они стали двумя камертонами, от которых по всему городу пошла невидимая вибрация.

В главном офисе корпорации «Экстракторов» забили тревогу. Аналитики не могли понять, почему кривая добровольных стираний памяти поползла вниз. Люди начали отменять записи на процедуры. Они выбирали чувствовать. Они выбирали жить.

Машина ждёт покорного молчанья,
Чтоб каждый стёр живой душевный след.
Но восстают из мёртвого изгнанья
Творцы, что не боятся больше бед!
Они идут невидимой тропою,
Свой слёзный путь преображая в свет.
И пусть пока не встретятся судьбою,
Но в их сердцах звучит один обет.
Не убегать от тягостной потери,
Смотреть в глаза пугающей судьбе.
Они для всех распахивают двери,
Творца Вселенной обретя в себе!

---

Глава 5. Соблазн Пьедестала

Люди не могут долго находиться в пустоте. Если у них отнять анестезию, они начинают задыхаться от боли.

Через несколько месяцев лофт Агнии перестал быть просто галереей. Люди начали приходить туда каждый день. Они садились на холодный бетонный пол вокруг её скульптур и ждали. Они приносили ей еду, пытались целовать ей руки. В мастерскую к Илье тоже выстроилась очередь, но не за мебелью. Люди приносили сломанные стулья только как предлог, чтобы постоять рядом с ним, чтобы он посмотрел на них своим спокойным, всевидящим взглядом.

Они отказались от машин-Экстракторов, но их ум нашёл новую хитрость: он решил переложить ответственность на «Просветлённых».

Однажды вечером, когда дождь снова заливал город, в мастерской Ильи остался один человек. Это был Марк — тот самый клиент с «зеркальным покоем» из первой главы. Его идеальная, стёртая психика не выдержала резонанса, который накрыл город. Программа дала сбой, и стёртая боль вернулась, обрушившись на него лавиной.

Марк упал перед Ильёй на колени.
— Спаси меня, — рыдал он, цепляясь за подол его рубашки. — Научи меня. Скажи, как правильно дышать, как думать. Я сделаю всё, что ты скажешь. Только стань моим Учителем. Забери эту боль, как ты сделал это с собой!

В этот момент внутри Ильи шевельнулся древний, очень сладкий шёпоток. Эго, которое он считал побеждённым, снова подняло голову.

*«Посмотри, как они нуждаются в тебе, — прошептал Ум, надевая белоснежные одежды Спасителя. — Ты можешь стать их пастырем. Ты познал истину, а они слепы. Возглавь их. Это твоя духовная миссия».*

Илья посмотрел на Марка. Он перевёл взгляд на улицу, где под дождём молча стояли ещё десятки людей, ожидая его слова. Воздух в мастерской стал густым и тяжёлым, как патока. Стать для них святым. Надеть эту возвышенную личину. Построить новую иерархию, где он будет на вершине...

Илья медленно, но твёрдо отцепил руки Марка от своей одежды.

В это же время, на другом конце города, Агния стояла перед толпой в своей галерее. Женщина из первого ряда протягивала ей кусок глины со словами: «Прикоснись к ней. Твои руки исцеляют».
Агния смотрела на эту глину, и её внутренний радар безошибочно фиксировал ловушку. Если она прикоснётся — она предаст всё. Она превратит живую алхимию в дешёвый магический фокус. Она лишит этих людей их собственной печи, их собственного шанса стать алмазами, подменив их труд — своим авторитетом.

Агния шагнула назад.
— Я не святая, — её голос эхом разнёсся по лофту. — Моя боль — это моя боль. Ваша глина — в ваших руках. Никто не вылепит за вас вашу свободу. Уходите. Лепите сами.

Она развернулась и ушла вглубь мастерской, заперев тяжёлую железную дверь.

В своей мастерской Илья сделал то же самое. Он посмотрел на Марка, не возвышаясь над ним, а глядя прямо в глаза.
— Я не экстрактор, Марк. И я не гуру. У меня нет для тебя таблетки. Твоя боль — это твой единственный учитель. Встреть её один на один.

Илья выключил свет и вышел через заднюю дверь в мокрый переулок, оставив толпу наедине с их собственным отражением.

Они оба прошли самое страшное испытание. Они отказались от короны. Они поняли, что Истина разлита в повседневности, и любой пьедестал мгновенно превращает живой Океан — в стоячее болото.

Они приходят в поисках ответа,
Неся в руках невидимую боль.
Но нет во тьме спасительного света,
Пока внутри не сыграна их роль.
Гордыня строит новые твердыни,
Рождая в душах гибельный обман.
И тот, кто стал заложником гордыни,
Сам попадает в собственный капкан.
Не стать вождём для страждущих и сирых,
Не заменять собой небесный свет.
Блуждает ум в возвышенных кумирах,
Но в суете кумиров правды нет.
Оставь толпу наедине с собою,
Свой крест нести придётся им самим.
Творец внутри становится судьбою,
Где каждый шаг становится святым!

---

Глава 6. Алхимия Сейчасья

Город проснулся умытым и тихим. Дождь, шедший несколько недель, наконец прекратился, уступив место прохладному, пронзительному утреннему солнцу.

Система «Экстракторов» не рухнула в одночасье. Корпорации продолжали работать, экраны продолжали транслировать рекламу «абсолютного покоя», и толпы людей всё ещё искали тех, кто возьмёт на себя их боль. Матрица продолжала свой вечный танец.
Но для Ильи и Агнии это больше не имело значения. Они перестали с ней бороться, потому что бороться с иллюзией — значит признавать её реальность.

Илья вышел из мастерской, чтобы купить утренний кофе. Он шёл по улице, вдыхая запах мокрого асфальта и свежей выпечки. Каждый его шаг был тотальным, глубоким погружением в Сейчасье. Он не анализировал прошлое и не планировал будущее. Он просто был. Ворчание дворника, смех детей, бегущих в школу, гул утренних пробок — всё это сливалось для него в единую, совершенную симфонию Творца.

Он зашёл в маленькую пекарню на углу. Звякнул колокольчик над дверью.
Внутри пахло корицей и горячим хлебом. У витрины стояла женщина в простом пальто. Она расплачивалась за свой заказ.

Это была Агния.

Она взяла бумажный стаканчик и обернулась. Их взгляды встретились.
В этом мимолётном пересечении глаз не было ни голливудской искры, ни драматичного узнавания. Но произошло нечто гораздо более глубокое. В одну долю секунды два прозрачных, многогранных бриллианта, выкованных под чудовищным давлением боли, срезонировали на одной частоте.

Илья увидел в её глазах ту же бездонную, спокойную пустоту, в которой растворилось эго. Агния увидела в нём ту же абсолютную, несокрушимую свободу Наблюдателя. Они узнали друг друга не как мужчина и женщина, а как две вспышки единого Океана, две частицы Творца, играющие в человеческую жизнь.

Никто из них не произнёс ни слова. Илья просто чуть заметно кивнул ей, уголками губ. Агния ответила такой же лёгкой, тёплой улыбкой.

Она толкнула стеклянную дверь и вышла на залитую солнцем улицу, навстречу своему новому дню, где ждала глина и работа. Илья подошёл к стойке, заказал свой кофе и улыбнулся бариста.

Они не стали гуру, не возглавили восстание, не создали новых учений. Они сделали нечто неизмеримо большее. Они вернули духовность туда, где ей самое место — в самые низины повседневности. В мытьё посуды. В утренний кофе. В честный, простой труд.

Граница между материальным и божественным стёрлась навсегда. Их поиск был окончен. Жизнь больше не была преградой к Творцу — она сама стала Его идеальным, совершенным воплощением.

Окончен поиск призрачных свершений,
И затихает беспокойный ум.
Вдали от всех духовных заблуждений
Исчез во тьме его привычный шум.
Ушли в небытие пустые меры,
И жизнь течёт, как радостный поток.
Теперь не нужно прятаться в пещеры,
Чтоб отыскать спасительный исток.
В простом труде, в обычном дне весеннем
Сияет Свет, не ведая преград.
И каждый миг становится спасеньем,
Когда внутри не требуешь наград!