Больничное пиршество моей утомившейся плоти

Я устал от душевной боли, заласканный больничными коридорами, врачебными халатами, мясными деликатесами, садистическими кометами... Лежу на своей койке, будто вмазанный, лежу и ничего не вижу кроме плакатного потолка, но чую внутренним оком, что дождю быть, очередному колкому дождю.
Ко мне подходит медсестра, блюёт на моё тело и уходит. Потом приходит другая и слизывает с меня рвоту. Я беру её за ягодицы, щупаю неистово, она садится на меня, и мы начинаем заниматься любовью. Кончив, я размазываю себя по покрывалу, и она составляет из моей спермы некий узор своими обрубками, которые когда-то были пальцами.
Спустя время она приседает у изголовья кровати и пьёт кровь из моих глаз, прежде осквернив их кривыми ножницами, выскользнувшими из кармана её смазанного сукровицей и глиной халата.
- Наконец и я кончила, - бросает она фразу в воздух. - Будь моим возлюбленным калекой, будь моим вызревшим  разорванным ангелом, будь кровью на моих сухих губах, будь ржавчиной в моём анусе, будь моим хрупким вараном-пьеро...
Вдруг она касается моей шеи скальпелем, вскрыв её, достаёт мой кадык и засовывает его в тот же злополучный карман. Её запястья дрожат, на них выбиты странные татуировки с номерами, обрубки пальцев скользят по моей измотанной плоти, кусая кожные поры... Вставляет кадык обратно мне в шею, достаёт иголку и зашивает рану, края которой напоминают нехоженые тропы.
- У меня три влагалища, и они жаждут нового коитуса, - шепчет она склизким голоском прямо в ухо. - Кажется, из них вытекают три реки, в которых блуждают рыбы в поисках вечной молодости... в которых множество утопленников и выжженных сердец...
Я снова вынимаю инструмент из своих штанов, и она смачно его облизывает, затем обхватывает своим плотным телом и резко ломает. Меня выворачивает от кинжальной боли, слюна стекает по моему подбородку. Она берёт ножницы и отрезает мои тестикулы, а после падает и разбивает себе голову на десятки осколков, на тысячи изорванных микровселенных.
Свет тут же гаснет, подбегают медбратья, бросают моё истлевшее тело на повозку и отвозят к операционному столу, около которого уже стоит пьяный хирург - меня ждёт новая операция. Я кусаю губы от нетерпения, мне хочется, чтобы меня вскрыли, да поскорее, забив гнилые внутренности свежей материей, плотью ангелоподобных существ.
В этих больничных палатах есть нечто кладбищенское. Тут пахнет трупами, вдоль стен растянулись надтреснутые надгробия, лежат повсюду скелеты с перевязанными костями, гробовщики коллективно онанируют до погибели, бросая взгляды на гробовые панорамы, яркие факелы освещают совокупляющихся медбратьев и медсестёр, пахнет вязким разложением и эросом, старый мир раскрошен, извергнут вовне...
Есть в этой больничной истоме и некий тюремный наплыв. Везде, куда ни поглядишь, надсмотрщики. Однажды я видел, как один из них, грузный, с морщинистым лбом, распиливал череп получившему ранение солдату, желая достать ещё теплый мозг и показать его главврачу, но что-то пошло не так, и череп остался наполовину полным. Странная история... с не менее странным концом...
Порою наша больница смахивает на галерею - здесь множество полотен и умерших живописцев. Приходят посетители и достают языками до пыльных сюжетов, погружая в них свои любопытные головы и оставляя их там, внутри старомодных музеев. Художники рады, художники тоже теряют головы и языки, смачивая девственной слюною пиджаки и платья. Древесные жуки забивают умственные полости, доводя до бешеного оргазма молодых девиц, падающих в обмороки, из мужчин же хищные муравьи выжимают все соки, невольно становясь природными серийными убийцами...
- Прелестно, - шепелявит дама в голубом берете. - Меня трясёт от страха и от эйфории. Я падаю на колени...
- Не царское это дело - падать на колени, барышня, - вторит ей плесневелая кокетка, обёрнутая в саван.
Над хирургическим столом навис чудовищный лик хронического алкоголика.
Все запомнившиеся в ужасных больничных стенах истории выветриваются из моей прокажённой изумрудной головы.
Я лежу и беспрерывно извергаю невидимую сперму из фантомного ныне органа. Смутно надеюсь, что мне пришьют новый и что фантомные разъедающие боли отступят...
Хирург нервно заламывает руки, он словно играет в трагикомедии у самой виселицы... Подходит старая медсестра и делает мне укол. Я погружаюсь в небытие. Хирург дотрагивается кончиками пальцев до моего худого живота, будто мысленно ощупывая, проверяя на прочность, на срок годности. Потом ему приносят пилу, и он начинает свой особый трюк... Он должен меня разобрать и собрать заново... Должен смастерить из пока живых обрывков единое полотно... Должен, должен... Нет, он ничего никому не должен... Он берёт бутылку водки и пьёт прямо из горла, там остаётся ещё половина содержимого, он заливает мой вскрытый живот ею и что-то шепчет мимолётно... Он весь в экстазе... в оцепенении... в изысканной истоме... Пот течёт с него ручьями, и образуется лужа, его ступни предельно намокают, и кожа слезает с них...
Больница напряжена до предела, больничное вырывается наружу... Ещё минута, и станет и сладко, и горько, и невыносимо, бред и сахар начнут реставрировать жизнь чужеродных рептилий...