С полудня

(из «Поленовского дневника»)

Жара. Птиц пение повисло
на желудёвых, за сосной
застыло полднем. Лёгкий шёпот
в листве перебирает свет.
Как это странно и без смысла
следить за бабочек игрой,
из отдаленья слышать рокот
машины. И не знать ответ

ни на один вопрос. Не зная,
что потревожит тишину,
вдруг вставшую из ниоткуда,
гудящий в крыльях ветерок,
в просветах зеленью мелькая,
со скуки шалый, по всему,
до узнаваемого зуда
за шиворот пробраться смог.

Сухие листья, ветки в крышу
врезаются – цинк вкупе с ветром:
стаккато под жужжанье мухи
в террасе двоят тишину.
Вороний кар-кар сверху слышен,
расходится погонным метром,
похоже, так людские слухи…
Часа на два переверну

картинку. Та же перспектива,
лишь чётче контуры деревьев.
Как солнце перешло направо,
когда упущено склоненье,
крадётся тень пока лениво
цепочкой бликов-полузвеньев,
там, к лесу дальше, ждёт орава,
входящих сумерек волненьем.

Всегда тревожно: день уходит,
его черты не безразличны,
как и любой уход – болезнен,
но и ничем не знаменит…
Гудок на старом пароходе
рекою узнанный с поличным
по берегам в ночи полезней,
чем тьмы опасный монолит.

И глаз не ловит – только блики,
и в этом смысл наблюдений:
неуловимо и невнятно,
как прозябания итог.
Луны над крышей диск двуликий;
в ушах исон чьего-то пенья;
что он невидим, и понятно:
с тем миром горбенький мосток.