Атлантика 4

  - В этой истории так много удивительного. - С интересом разглядывая любимое местопребывание жителей Нью-Йорка, сказала Фрези. - Совсем недавно мне попались старые бумаги среди которых случайно я обнаружила совершенно фантастический  литературно-публицистический просветительский журнал "Клаузура" в котором в мае 2026 года была опубликовпна эмоциональная, образная рецензия на книгу некоего Захара Прилепина «ЧЕТ-Нечет», в которой автор через метафоры «чёта» и «нечёта» размышлял о четверти века русской литературы, роли Прилепина как внимательного летописца «читающей России» и о разделении писателей на верных и отступников, превращая литературоведческий обзор в почти поэтическое исповедание... Как оказалось "В ЧЕТе ярко представлена мысль о непредающих.
Есть моменты преданных. - Писал автор рецензии  Светлана Леонтьева (член Союза писателей России, лауреат Лучших строф СТОЛЕТИЯ, главный редактор  альманаха Третья столица). -
Мне показалось, что именно Юзефович и есть тот самый преданный. Его дочерью, во-первых. Уехала Галя. Галя уехала.
И эта и есть та самая «Зимняя дорога». Именно по ней и уехала. Даже ручкой не помахала. Не оглянулась. Головы не подняла.
И как же теперь? Прочла всю главу. И мысль отчего-то не возникла во мне – о чём это? О таланте. Да. О критике. Да. О литературе. Да. Но более всего о тоске про человека непредающего..." Вот так. И Света уехала.

  - Света Леонтьева? - Переспросил Кларк.
  - Света Аллилуева! Дочка Сталина.
  - Неужели школа, полученная на истфаке оказалась настолько полезной? - Кларк вопросительно посмотрел на Фрези.

   - Возможно! - Любуясь хорошенькими виллами на берегу отвечала Фрези. - В своём семнадцатом, как мгновение, письме другу Светлана писала: ""Весной,  1943  года, я окончила школу.  С отцом мы не встречались и даже  не разговаривали по телефону четыре месяца, с того дня  3-го марта. Лишь в июле я позвонила к нему и сказала, что школу окончила. "Приезжай!" - буркнул он.
     Я показала ему аттестат и сказала, что хочу поступать в университет, на филологический.  Меня  тянуло  к  литературе,  и это же советовала мне  Анна Алексеевна, наша школьная учительница.
     "В  литераторы  хочешь! - недовольно проговорил отец, - так и  тянет тебя в эту богему! Они же необразованные все, и ты хочешь быть такой... Нет, ты  получи хорошее образование, - ну хотя бы  на историческом. Надо  знать историю  общества, - литератору тоже это необходимо. Изучи историю, а потом занимайся, чем  хочешь..."  Таково было его резюме. И  хотя оно было слишком
категоричным, а я уже собралась с подругой вместе подавать на филологический, -я, все-таки, еще раз поверила авторитету отца и поступила на исторический факультет.
   Я никогда не жалею об этом. Школа, полученная на истфаке, оказалась полезной. Только отец не предугадал, что из меня не получится "образованного марксиста" - как ему  хотелось; получилось что-то совсем наоборот, именно благодаря изучению истории общества..."

   Но почему в таком случае она не осталась в Индии? Неужели в СССР на истфаке совсем не уделяют внимания патриотическому воспитанию? — путался в русской логике Джон Кларк.

   Проходивший мимо странный матрос попытался в двух словах разъяснить Кларку, в чем собственно суть дела. — Приятель! — сказал матрос. — У нас своя голова на плечах.

   Однако туман в голове Кларка после таких разъяснений стал только гуще, словно его макнули в «Чужецарствие». Теперь в тумане его головы навязчиво и властно звучало: «Отдельные личности долбят и долбят: Россия - часть белой христианской Европы, Россия - часть белой христианской Европы... Только так и не иначе! Никакое другое определение для неё даже не предлагайте.
   Иногда думаю: у наших сточивших на антисоветизме зубы националистов вообще есть критическое мышление? Склонность к логическим умозаключениям? Или они как либеральная массовка? В смысле будут слушать своих гуру вопреки здравому смыслу? Вопреки здравому смыслу, в своём неистовом якобы р-р-р-русском патриотизме так и будут продолжать стремиться в «белую христианскую Европу», из века в век убивающую нас, - прочь от ряда стран Глобального Юга, протянувших нам руку дружбы в момент русско-украинского конфликта?..»
   И увидел Кларк сквозь лохмотья тумана силуэты собак... и других людей.

   Пётр Чаадаев потряс Кларка за плечо и Кларк, чувствуя, как чья-то крепкая рука тащит его из трясины, очнулся.
   - Что с вами? Долбануло? - С беспокойством в голосе, как подобает в таких случаях воспитанным людям, поинтересовался Чаадаев.
   - Немного! Как бы, да! - Пытаясь изобразить улыбку на лице, ответил Кларк. - Мистика!
   И в памяти Кларка стал всё явственней прорисовываться сюжет из книги «Жизнь Пастера»(сокр. пер. А. Н. Калитеевской. — М., 1950), французского писателя, номинанта на Нобелевскую премию по литературе 1901 года Рене Валлери-Радо (1853-1933): «Тяжелые воспоминания о войне 1870 года еще были живы в памяти народа. Люди, наслушавшиеся о многочисленных исследованиях, проводившихся с целью изыскания новых способов разрушения, отдыхали душой от известий, поступавших из лаборатории Пастера, где велась упорная и беспрерывная борьба с болезнями. Однако при применении метода Пастера были неудачные случаи, подобные случаю с маленькой Пеллетье; неизвестно, почему это происходило, - из-за запоздания с лечением или из-за серьезности укусов. Любителям сеять недоверие и ненависть эти неудачи давали повод для выпадов против работ Пастера.
   В первой половине марта 1886 года к Пастеру приехали 19 русских из Смоленской губернии. На них напал бешеный волк, у большинства были страшные раны. У священника, на которого волк напал, когда он по окончании службы выходил из церкви, были прокушены правая щека и верхняя губа. Его лицо представляло собой сплошную зияющую рану. Самый молодой из приехавших был так искусан, что он производил впечатление раненого на поле сражения. Укусы других напоминали ножевые раны. Пять человек из этой группы были в таком тяжелом положении, что их пришлось немедленно отправить в больницу. Врач, сопровождавший этих крестьян, рассказал, что волк бегал по окрестностям двое суток и кусал и рвал всех попадавшихся на его пути. Его убил топором один из пострадавших.
   Учитывая тяжесть укусов, а также упущенное время, так как крестьяне не сразу отправились в путь, Пастер решил, что необходимо делать по две прививки в день; одну утром и другую вечером.
   Можно ли было надеяться на их спасение? Опасения за успех усугублялись еще тем, что между моментом укуса и первой прививкой прошло пятнадцать дней. Со всей Франции в лабораторию стекались сведения о случаях смерти от укуса бешеным волком. Сколько еще сообщений будет оканчиваться этим страшным словом: смерть! Иногда после укуса бешеным волком погибали все искусанные без исключения. В среднем смертность от этих укусов достигала 82 процентов. Иногда смертность колебалась между 70 и 64 процентами, но никогда не падала ниже 57.
   В газетах и при встречах только и говорили о новом методе вакцинации. Сколько жизней удастся спасти? Вот животрепещущий вопрос, который глубоко интересовал широкую публику. Большое волнение охватило массы, когда стало известно, что трое русских погибли.
   Пастер ежедневно навещал русских, находившихся в больнице. И когда трое из них умерли, он был совершенно убит. Однако его уверенность в своем методе ничуть не поколебалась, общие результаты были вполне ясны.
   "Другие русские чувствуют себя хорошо", - заявил Пастер на заседании Академии 12 апреля 1886 года. В то время как во Франции некоторые противники Пастера еще продолжали обсуждать эти три неудачных случая и говорили, что и в будущем нельзя ждать каких-либо успехов, в России с громадным восторгом встречали шестнадцать спасенных. Еще раньше из России приезжали к Пастеру укушенные, которые также были спасены. Александр III пожаловал Пастера орденом Анны первой степени с бриллиантами. Он принял даже участие в организации Института Пастера, пожертвовав на это сто тысяч франков.
   Между тем "Journal officiel" не переставала публиковать списки пожертвований, среди которых были и крупные вклады, и сбережения студентов, и заработная плата рабочего. Общество ученых предложило организовать концерт в пользу Института Пастера. Утренник состоялся во дворце Трокадеро. Артисты лучших театров изъявили желание принять в нем участие. Пастеру это празднество принесло совершенно новые ощущения, - он никогда еще не бывал на сборищах такого рода. После исполнения отрывков из произведений Тома, Гуно, Масснэ, Делиба и Сен-Санса на сцену вышла группа русских женщин и девушек в ярких парчовых платьях, с высокими, шитыми серебром кокошниками. Дирижировал руководитель хора, с длинными вьющимися волосами и светлой бородой, в боярской, расшитой золотом одежде. Слушая эти нежные и грустные песни, Пастер вспоминал своих русских больных. В заключение праздника Гуно лично дирижировал хором сопрано, исполнившим Ave Maria, в которой так тонко переданы чувства человека. И когда отзвучала мелодия, композитор подошел к Пастеру, горячо обнял ученого и от всего сердца поцеловал его. Вечером на банкете Пастер с чувством благодарил своих коллег по Академии - организаторов этого празднества.
   Через несколько дней Пастер из рук своей дочери получил деньги, собранные на организацию Института Пастера в Эльзасе...»

   Кларк не мог позволить себе  находиться длительное время в голубоватом плену либеральных иллюзий. "План Лиоте" - единственное, что имело смысл в его жизни. И теперь для Кларка становились совершенно ясными тёплые воспоминания дочки Сталина, вопреки историческим фактам, которыми распологал прокурор Андрей Вышинский.
   «Зубалово! - Грустила в США Светлана Аллелуева. - Там  были  устроены качели, и доска,  перекинутая  через козлы, и "Робинзоновский домик" - настил из досок между тремя соснами, куда надо было  влезать по веревочной лестнице. И всегда гостил у нас кто-нибудь из детей. У Василия постоянно жил в одной с ним комнате Артем  Сергеев, или Толя Ронин; у меня часто бывала Оля Строева (дочь маминой давней подруги), и
летом  обычно  жила у нас на даче  "Козя" - Светлана Бухарина,  со своей
матерью Эсфирью Гурвич.
     В  доме  всегда  было людно. В Зубалове у нас часто летом живал Николай Иванович Бухарин, которого  все  обожали. Он  наполнял весь  дом животными, которых очень любил. Бегали ежи на балконе, в банках сидели ужи, ручная лиса бегала по  парку, подраненный ястреб сидел в  клетке. Я смутно помню Н. И. Бухарина в сандалиях, в толстовке, в холщовых летних  брюках. Он  играл  с детьми, балагурил с моей няней, учил ее ездить на велосипеде и стрелять из
духового ружья; с ним всем было весело. Через много лет, когда его не стало, по Кремлю, уже обезлюдевшему и пустынному, долго еще бегала "лиса Бухарина", и пряталась от людей в Тайницком саду...»
   Однако, Светлана и предположить себе не могла, какой опасности отец подвергал её детскую жизнь, позволяя находиться рядом с Николаем Бухариным, с этим  первым в исторнии человеком, даже не человеком, что доказано прокурором Вышинским, а шпионом и убийцей, который "орудует философией, как толченым стеклом, чтобы запорошить своей жертве глаза перед тем, как размозжить ей голову разбойничьим кистенем!"

  Конечно, Джон Кларк понимал, - чем менее качественно организовано  преподавание на истфаке, тем более качественно работает "план Лиоте". Такова диалектика. Поэтому Кларк с радостью стал слушать, что Чаадаев говорит Фрези.
   Чаадаев говорил: «Тринадцатого мая (1947 г.) Фадеев, Горбатов и я были вызваны к шести часам вечера в Кремль к Сталину. Без пяти шесть мы собрались у него в приемной в очень теплый майский день, от накаленного солнцем окна в приемной было даже жарко...»

   Кларк попытался заскучать, когда Сталин заговорил с писателями о гонорарах, а затем о жилищном положении писателей... Но, когда планка интереса была практически на нуле, в рассказе  Чаадаева появилось нечто весьма любопытное! "Глаза человека поколения Константина  Симонова". И Кларк решил записать эти размышления о И. В. Сталине!

 «... вот есть такая тема, которая очень важна, — сказал Сталин, — которой нужно, чтобы заинтересовались писатели. Это тема нашего советского патриотизма. Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную интеллигенцию, профессоров, врачей, — сказал Сталин, строя фразы с той особенной, присущей ему интонацией, которую я так отчетливо запомнил, что, по-моему, мог бы буквально ее воспроизвести, — у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой. Все чувствуют себя еще несовершеннолетними, не стопроцентными, привыкли считать себя на положении вечных учеников. Это традиция отсталая, она идет от Петра. У Петра были хорошие мысли, но вскоре налезло слишком много немцев, это был период преклонения перед немцами. Посмотрите, как было трудно дышать, как было трудно работать Ломоносову, например. Сначала немцы, потом французы, было преклонение перед иностранцами, — сказал Сталин и вдруг, лукаво прищурясь, чуть слышной скороговоркой прорифмовал: — засранцами, — усмехнулся и снова стал серьезным.
— Простой крестьянин не пойдет из-за пустяков кланяться, не станет ломать шапку, а вот у таких людей не хватает достоинства, патриотизма, понимания той роли, которую играет Россия. У военных тоже было такое преклонение. Сейчас стало меньше. Теперь нет, теперь ОНИ И ХВОСТЫ ЗАДРАЛИ.
  Сталин остановился, усмехнулся и каким-то неуловимым жестом показал, как задрали хвосты военные. Потом спросил:
— Почему мы хуже? В чем дело? В эту точку надо долбить много лет, лет десять эту тему надо вдалбливать. Бывает так: человек делает великое дело и сам этого не понимает, — и он снова заговорил о профессоре, о котором уже упоминал. — Вот взять такого человека, не последний человек, — еще раз подчеркнуто повторил Сталин, — а перед каким-то подлецом-иностранцем, перед ученым, который на три головы ниже его, преклоняется, теряет свое достоинство. Так мне кажется. Надо бороться с духом самоуничижения у многих наших интеллигентов.
Сталин повернулся к Жданову.
— Дайте документ.
Жданов вынул из папки несколько скрепленных между собой листков с печатным текстом. Сталин перелистал их, в документе было четыре или пять страниц. Перелистав его, Сталин поднялся из-за стола и, передав документ Фадееву, сказал:
— Вот, возьмите и прочитайте сейчас вслух.
Фадеев начал читать письмо, которое передал ему Сталин. Сталин до этого, в начале беседы, больше стоял, чем сидел, или делал несколько шагов взад и вперед позади его же стула или кресла. Когда Фадеев стал читать письмо, Сталин продолжал ходить, но уже не там, а делая несколько шагов взад и вперед вдоль стола с нашей стороны и поглядывая на нас. Прошло много лет, но я очень точно помню свое, не записанное тогда ощущение. Чтобы не сидеть спиной к ходившему Сталину, Фадеев инстинктивно полуобернулся к нему, продолжая читать письмо, и мы с Горбатовым тоже повернулись. Сталин ходил, слушал, как читает Фадеев, слушал очень внимательно, с серьезным и даже напряженным выражением лица. Он слушал, с какими интонациями Фадеев читает, он хотел знать, что чувствует Фадеев, читая это письмо, и что испытываем мы, слушая это чтение. Продолжая ходить, бросал на нас взгляды, следя за впечатлением, производимым на нас чтением.
До этого с самого начала встречи я чувствовал себя по-другому, довольно свободно в той атмосфере, которая зависела от Сталина и которую он создал. А тут почувствовал себя напряженно и неуютно. Он так смотрел на нас и так слушал фадеевское чтение, что за этим была какая-то нота опасности — и не вообще, а в частности для нас, сидевших там. Делал пробу, проверял на нас — очевидно, на первых людях из этой категории, на одном знаменитом и двух известных писателях, — какое впечатление производит на нас, интеллигентов, коммунистов, но при этом интеллигентов, то, что он продиктовал в этом письме о Клюевой и Роскине, тоже о двух интеллигентах. Продиктовал, может быть, или сам написал, вполне возможно. Во всяком случае, это письмо было продиктовано его волей — ничьей другой.
Когда Фадеев дочитал письмо до конца, Сталин, убедившись в том, что прочитанное произвело на нас впечатление, — а действительно так и было, — видимо, счел лишним или ненужным спрашивать наше мнение о прочитанном.
Сейчас, много лет спустя, вспоминая ту минуту, я признателен ему за это.
Как свидетельствует моя запись, сделанная 14 мая сорок седьмого года, когда письмо было прочитано, Сталин только повторил то, с чего начал:
— Надо уничтожить дух самоуничижения, — и добавил: — Надо на эту тему написать произведение...»

    Не только письмо было продиктовано волей Сталина, а соответственно волей народа. Если кто-то и видел краем глаза работу советского философа, специалиста по логике Авенира Уёмова (1928-2012) "Логические ошибки: как они мешают правильно мыслить",  тот без труда понимал, что спорить с волей народа в определенных условиях не логично. Революция в России дала возможность многим не грамотным людям научиться читать. Соц. соревнования сделали Россию самой читающей страной в мире. Теперь каждый советский гражданин с рождения имел неотъемлемое право на "Правду"! И другие газеты.

   - Самое эффективное средство для уничтожения духа не только "Салемских ведьм", задирающих хвосты, но и духа самоуничижения. - С твёрдой убежденностью сказал Кларк, доставая из сумки свой ноутбук. - Я бы добавил сюда рифму общественного и политического деятеля Николая Старикова, заботливо напоминающего гражданам о политической стратегии глобалистов: "«Разделяй и властвуй» - гласит старое римское правило. Именно так Рим и действовал, так покорял народы, так устанавливал и удерживал свою власть. Нынешняя технология господства англосаксов базируется на тех же самых правилах. Наши «партнеры» позаимствовали от римлян не только правовую систему и культурные ценности, но и принципы ведения геополитической борьбы.
И эти принципы применяются по сию пору. Поэтому понимание методики действий наших противников может дать нам очень много при анализе текущей ситуации.
   Римляне любили выражаться коротко. «Пришел, увидел, победил» - вот сгусток политической мысли, сложенной в афоризм великим Цезарем. Ни добавить, ни убавить. Однако к правилу «Разделяй и властвуй» мы для его большей наглядности должны добавить еще одну ступень.
Разделяй, стравливай и властвуй.
Вот теперь мысль приняла законченную форму..."

   - Хорошая рифма! - Согласился Чаадаев. - Писатель Геннадий Фиш тоже любил эту рифму. Один из его очерков в книге" Встречи в Суоми" так и называется " Разделяй и властвуй!" ФИШ ПИШет в конце 1960-х: ""Электромонтер Юрьё Паянен жил вблизи старинного замка, в одном из новых многоэтажных домов на самой окраине города. Дальше уже начиналась плоская приморская равнина.
   Привез сюда нас на купленном в рассрочку «Москвиче» сам Паянен, тоже участник забастовки.
  Его жена энергично накачивала примус, на котором закипал кофейник...

   в Суоми люди, работающие на муниципальных предприятиях, делятся на две категории: одна из них — «чиновники», которые пользуются надбавками за стаж, достигающими четверти зарплаты. Они имеют более длительные отпуска и при выходе в отставку получают от муниципалитета пенсию. Людей, получающих от государства или от города надбавку за стаж и пенсии, можно уволить только по суду, за какой-нибудь противозаконный проступок.

Простые же рабочие не получают ни надбавок за стаж, ни пенсии.

Администрация может уволить их, когда сочтет нужным, и права их охраняются или попираются лишь в зависимости от сплоченности профсоюзной организации.

Служащих-«чиновников» в муниципалитете Турку насчитывается около 1800 (сюда входят учителя и библиотекари), рабочих — 1200 человек.

Но каково было мое удивление, когда Юрьё Паянен сказал и его друг Аллан подтвердил, что четыре уборщика трамвайных путей в муниципалитете числятся служащими-«чиновниками», а другие (и их значительно больше), занимающиеся тем же самым трудом, — простые рабочие, со всеми, как говорится, вытекающими последствиями.

Так обстоит дело всюду. Есть водопроводчики-«чиновники» и водопроводчики-рабочие, вагоновожатые-«чиновники» и вагоновожатые-рабочие. Одна уборщица в библиотеке — «чиновница», другая — работница. Один вахтер на газовом заводе считается служащим, другой — рабочим. И так далее и тому подобное. И они обладают не только разными правами, но и разница в их зарплате порой достигает 10 тысяч марок в месяц.

— Такое положение нарочно поддерживается правыми, — перебивает Паянена Аалто. — Ведь это ведет к расколу рабочего класса, создает кадры штрейкбрехеров. К тому же почти все чиновничьи места рабочих отданы социал-демократам. А ведь это пожизненно, — добавляет он.

   Да, правящие круги, я вижу, и тут верны древнеримскому девизу: «Разделяй и властвуй!» Они стремятся создать между трудящимися возможно больше перегородок, загнать их в мелкие клетки цеховых противоречий, чтобы затруднить единство действий. Они делают все, чтобы усугубить раскол между рабочими партиями. По-разному оплачивают труд мужчин и женщин, что приводит порой к созданию особых женских профсоюзов. И вот в Суоми на пути к единству воздвигли еще и новые перегородки, о существовании которых я до этой минуты даже и не подозревал. Здесь искусственно и искусно насаждается кастовость..."

    - Невероятно, но только в одном из своих писем другу Светлана Аллелуева рассказывала, как она приехала 28 октября к отцу в Москву из Куйбышева, где училась во время эвакуации. В тот самый день, когда  бомбы попали в Большой театр, в  университет на Моховой, и в здание ЦК на Старой площади. Сталин  был в убежище, в Кремле, и Светлана спустилась туда. Такие же комнаты,
отделанные деревянными панелями, тот же большой стол с приборами, как и у него в Кунцево, точно такая же мебель. Коменданты гордились тем, как они здорово копировали Ближнюю дачу, считая, что угождают этим Сталину.
   Когда Сталин заметил дочь, он спросил: "Ну, как ты там, подружилась с кем-нибудь из куйбышевцев?" - "Нет", - ответилаиСветлана, - "там организовали специальную школу из эвакуированных детей, их много очень". Сталин вдруг поднял на неё быстрые глаза, как он делал всегда, когда что-либо его задевало: "Как? Специальную школу?" - Светлана видела, что он приходит постепенно в ярость. "Ах вы!" - он искал слова поприличнее, - "ах вы, каста проклятая! Ишь, правительство, москвичи приехали,  школу им отдельную подавай! Власик - подлец, это его все рук дело!..." Он был уже  в гневе, и только неотложные дела и присутствие других отвлекли его от этой темы.
   "Он был прав, - приехала  каста, приехала столичная верхушка в город,
наполовину выселенный, чтобы разместить все эти семьи, привыкшие к
комфортабельной жизни  и "теснившиеся"  здесь  в  скромных провинциальных квартирках...
   Но поздно было говорить о касте, она уже успела возникнуть и теперь, конечно, жила по своим кастовым законам.
   В  Куйбышеве, где москвичи варились в собственном соку, это было особенно  видно. В нашей  - "эмигрантской" школе все московские знатные детки, собранные вместе, являли столь ужасающее зрелище, что некоторые местные педагоги отказывались идти в классы вести урок..." - Кларк сделал паузу и принялся снова стучать по клавишам.

   - При таких зигзагах истории остаётся только добавить ещё одну рифму. - Сказал Чаадаев. - В 1962 году в Советском Союзе была переведена на русский язык книга
финского и советского общественного и политического деятеля, философа, журналиста и переводчика Тууре Вальдемара Лехена (в Советском Союзе Тууре Иванович Лехен, 1893 —  1976). Во время Зимней войны Турре Иванович был назначен министром внутренних дел народного правительства Финляндии (Хорошо знал Тойво Антикайнена). Книга с незатейливым названием "Мировоззрение рабочего класса" (лекции по диалектическому материализму) вышла в свет на финском языке впервые в 1950 году. На русский язык переведена с вышедшего в 1959 году третьего, обновлённого и дополненного издания. В обращении к советскому читателю Иванович писал: "Советский читатель предъявляет высокие требования к литературе, освещающей вопросы марксистско-ленинского мировоззрения. Поэтому, естественно, возникает вопрос, что же может дать советским людям, строящим коммунизм, книга, написанная применительно к специфическим условиям маленькой капиталистической страны, и притом с весьма ограниченной целью? Давая своё согласие на перевод книги на русский язык, автор вполне сознавал её недостатки. Ему, однако, хорошо известен тот живой интерес, который советские люди проявляют к рабочему движению во всех странах..."
   В лекции "Материализм и (аутеизм... то есть) атеизм" у Турре Лехена есть такой псалом, или рифма, как вам угодно: "Обычно в период избирательных кампаний чаще всего трубят о том, что «коммунисты ненавидят верующих».
   Я бы сказал, что подобные вздорные утверждения являются сочинением самого дьявола, если бы не было точно известно, что вся честь их открытия принадлежит исключительно наёмным слугам денежных магнатов. У коммунистов нет иных врагов, кроме врагов трудящегося народа, независимо от того, верующие они или неверующие. Но никогда, не на один миг не следует забывать исконное правило государственной мудрости эксплуататорских классов: «РАЗДЕЛЯЙ И ВЛАСТВУЙ!» Классовые интересы эксплуататорских классов требуют разжигания ненависти среди трудящихся, натравливания рабочих друг на друга. Для этой «дьявольской» цели годится как расовый и национальный вопрос, так и вопрос о религии - когда что.
   С другой стороны, мы не можем не видеть, что при капиталистической системе церквь призвана служить власти денег и что она превращена в орудие классовой борьбы эксплуататоров...»

   - Я не думаю, что Сталин хотел натравить учёных друг на друга, как и в целом разжечь ненависть в среде интеллигенции. - Сделал неожиданное заявление Кларк. - Вы даже представить себе не можете, Пётр, коварства ЦРУ. Генетика была выведена в пробирках тайных лабораторий Даллеса. Заразив генетикой советских людей, Даллес тем самым надеялся изменить их код, планировал таким образом перекодировать их метафизическое ДНК. Благодаря задуманной перекодировке в СССР должен был произойти зомби апокалипсис. Но Трофим Лысенко оказался умней. И Сталин оценил его научный подвиг...

   Откровения Кларка были убедительны, но, что-то настораживало Чаадаева. Магические чары, к которым в этот момент был подключён Кларк, работали безупречно, впрочем, как и аналитический интернет-канал День ТВ, где историк Николай Сапелкин записал в 2019 году программу о выдающемся учёном, биологе и агрономе, внесшем большой вклад в развитие теоретической биологии, предложившем ряд эффективных агротехнических приёмов в сельскохозяйственной практике, которые способствовали избавлению человечества от голода - Трофиме Денисовиче Лысенко (1898 — 1976 ).
    В годы перестройки он стал одним из самых оклеветанных наших великих соотечественников, наряду со Сталиным, Ждановым и Берия. Работы Трофима Денисовича Лысенко неопровержимо доказали: организмы меняются под влиянием внешних факторов, причем передают приобретенные новые черты по наследству. Именно за это Лысенко ненавидели тогдашние генетики, которые не могли похвалиться конкретными результатами своих исследований, именно за это его ненавидят и сейчас. Кто ненавидит? Научные «пустышки»...

    - Вы имеете ввиду, сказал Чаадаев, - программу Николая Сапелкина об ещё одной загадке Сталинской эпохи? Программу, где историк Николай рассказывает о том, «как Сталин и его соратники изменили подходы к науке! От пустого  академизма к практической деятельности, с тем чтобы деньги, которые выделяет государство и народ на содержание академиков, приносили отдачу, а среди учёных были такие люди, которые с такой постановкой вопроса не соглашался, но были те, кто горячо откликнулся?..

    - Именно так! - Не глядя на Чаадаева отвечал Кларк. - Однако, даже в этом случае, приоритет наш. Напомню вам, что за пустой академизм по решению светского суда 17 февраля 1600 года философа, монаха-доминиканеца Джордано Бруно (1548-1600) предали сожжению на площади Цветов (Кампо деи Фиори) в городе Риме Папской области. Сейчас же я надеюсь, что найдутся в Советском Союзе люди, осознающие опасность зарождающейся кибернетики.

   Некоторое время Фрези наслаждалась магическими чарами Кларка, однако, когда Кларк заговорил о зараждающейся опасности, Фрези неудержалась:  "В 1938 году, в Издательстве ЦК ВЛКомСМ (МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ), вышла книга одного из самых продуктивных сотрудников Института истории науки и техники АН СССР, публициста и переводчика, (погиб на фронте советстко-финской войны), Пётра Петровича Забаринского (1904, Харьков — 30 декабря 1939). Книжка из серии «Жизнь замечательных людей» (ЖЗЛ) называется "Яблочков". Много потрудился на благо  Родины Яблочков. Пётр Забаринский пишет:  "Жизнь и творчество Павла Николаева Яблочкова - этого замечательного пионера электрификаци - яркий пример трагической судьбы, которая неизбежно ожидала талантливого изобретателя в условиях царской России, России помещиков и капиталистов. Несмотря на огромные заслуги в истории электротехники, П. Н. Яблочков ещё при жизни был забыт и отвергнут, тогда как множество ловких дельцов - предпринимателей - обогатилось, эксплоатируя его выдающиеся изобретение. Такова была судьба в дореволюционной России не только одного Яблочкова, но и многих других талантливых учёных и изобретателей, подлинных сынов своей РОДИНЫ, своего народа, много потрудившихся НА БЛАГО РУССКОЙ И МИРОВОЙ НАУКИ И ТЕХНИКИ..."
    Яблочков умер в 1894 году, а в 1911 году в Брюсселе происходило закрытое совещание ведущих теоретиков и экспериментаторов Европы.
   Там собрались 23 исследователя, а 24-м участникам встречи был тот, кто материально обеспечил присутствие всех остальных: седовласый Эрнест Сольвей - инженер и промышленник, странно-бескорыстный энтузиаст высокой науки. Он «делал деньги» рациональным производством соды и едва ли рассчитывал увеличить свои доходы раскрытием квантовой природы излучения! А именно так - Излучение и кванты - была заранее определена дискуссионная тема того 1-го Сольвеевского конгресса.
   Тут ощущалась направляющая инициатива Макса Планка - пятидесятитрехлетнего профессора из Берлина. Это он на самом рубеже XX века - в 1900 году - впервые произнёс слово квант.
   Пролетарское сознание должно было понимать, что деньги ловких дельцов - предпринимателей-заработанные на эксплоатации не только рабочих, но и на  эксплоатации выдающихся изобретений, украденных у русских инженеров, теперь тратились на академические закрытые, по сути тайные заседания. Естественно, "русская осень" не могла мириться с подобным ходом истории. В итоге становятся осязаемы отличия практической деятельности советских учёных. Ярким примером здесь может служить деятельность советского физика, отца советской атомной бомбы, трижды Героя Социалистического Труда Курчатова Игоря Васильевича Курчатова (1903, Симский Завод, Уфимская губерния —  1960, Барвиха, Московская область). Вы об этом пытаетесь сообщить нам, господин Кларк? - Фрези подошла к Кларку.
   
    Кларк перестал печатать и закрыл ноутбук.
   - 7 сентября 1945 года Игорь Гузенко (1919-1982) передал документы властям Канады и дал показания КККП (Королевская канадская конная полиция). Документы представляют собой переписку резидента военной разведки полковника Николая Заботина (ранее уехал из Канады) с агентурой, внедрённой в разработку атомного оружия... - Холодно, словно опуская занавес разговора, сказал Кларк.