Непотревоженный валежник

Свистит метель над чёрною рекой,
крестит снегами согбенные ели.
Сугроб лежит, как саван, над землёй,
и даже волки нынче присмирели.

А в барском доме — жар, свечное сало,
слюда дрожит от сытого тепла.
Там барин пьёт. Ему всё горько, мало —
душа, объевшись, тяжела, бела.

И в эту стынь, ломая наст хрустящий,
холоп бредёт. Ладони — что две коры.
За ним — изба, где детский плач слезящий
и баба воет с пустотой внутри.

Дошёл. Стоял. В горсти зажат треух,
в треухе — дрожь, и копоть, и зола.
Молчал. Но волчий крест в зрачках потух —
там лишь лощина, сучья, полумгла.

А барин вытер рот. Персты во мраке
небрежно тронули дверной засов —
и отстранились. Словно некий знак был,
что эта просьба — мёртвый груз весов.

И в том молчанье — барская усмешка,
и холод псов, объевшихся у стен.
И дверь закрыта. Не скрипит. Не брезжит.
И валежник — не тронут. Весь. Никем.

Холоп пошёл обратно. Наст хрустящий
под ним ломался, словно позвонки.
Он знал: лощина спит во тьме, густящей
над чёрной падалью. И ветки, как клыки,
торчат из снега. Только тронуть — грех,
грех — обогреть детей, спасти от стужи.
Так и чернел нетронутый доспех
земли, что немота и снег всё глуше
уводит в мёрзлый, нерассказанный прах,
в глухие корни, в стиснутый овраг.

Но валежник — он тлеет, не горит.
Земля растит его из немоты,
из тех обид, что глубже чернозёма.
И чуял он: в ночи, из-под забора,
где барин спит, объевшись и сомлев,
слепой росток уже толкает древо.