Человек-летучая мышь продолжение 1

Часть вторая – Синицина.

1.
Ирина Синицина любила рисовать сколько себя помнила, начиная со стены рядом с детской кроваткой. Для этого дела годились любые поверхности и любые инструменты: от шариковой ручки и полей учебников до кистей, мастихинов, картонов, льняных холстов. Древнейшим из всех языков, языком рисунка, она владела лучше, чем языком слов. Когда-то её работы выставляли и покупали. Несколько ранних полотен в стиле символизма ушли в коллекцию одного немецкого ценителя, приезжавшего в её город по делам католической церкви. Правда позже оказалось, что тот приезжал инспектировать ещё и баптистскую секту, настоятель которой служил на американскую разведку, но отчёты настоятеля о количестве и, главное, качестве вовлечённых вызывали недоверие шефов.
Гюнтер Хайнц не особо и скрывал от Ирины свои дела и жаловался на настоятеля, что у него в секте половина прихожан  настоящие психбольные, и что это всё влияние русской жизни так разлагающе действует на агентов. Синициной же Гюнтер говорил, что она настоящий западный человек, поэтому что одержима своей работой, и что на Западе она могла бы иметь успех. На всё это Ирина только улыбалась, в душе усмехаясь над отсутствием у немца логики, по которой выходило, что русская жизнь влияет как-то избирательно и криво — делает из американца русского, а из русской немку. Про себя она точно знала, что ни одного дня не смогла бы выжить среди этих самых западных людей, внешне заформованных, залакированных и до крайности упорядоченных, а внутри одержимых самыми дичайшими страстями, от чего и неведомый ей баптистский агент, не столько утешал прихожан, сколько сам находил утешение в обществе психов, или же он действительно обрусел и стал  гнать волыну вместо реальной работы.
Двое её сокурсников всё же уехали, и Ирина знала, что они преуспевают, и сама она подумывала, что называется, свалить. Но с Ириной случилась совершенно дурацкая для художника история, она вышла замуж и родила Женьку. Замужество закончилось быстро — не годятся вольные художницы в жёны. Маленький Женька остался на память о муже, чью фамилию она, будто зная всё заранее, даже не стала брать и заморачиваться со сменой документов.
С тех самых пор началась её, по большей части, дизайнерская деятельность,  кстати, всегда достойно оплачиваемая, так и любые подвернувшиеся заказы Синицина брала, чтобы не спугнуть фарт и наработать клиентскую базу.  Даже в самые голодные годы начала 90-х у мелкого Женьки были дорогие игровые приставки, и у самого первого из его школьных друзей к концу 90-х появился компьютер с процессором «Пентиум», в простонародье – «Пеньком». Женька сутками не отлипал от «Пенька» и даже не замечал, есть мать дома или опять где-то что-то оформляет. В доме постоянно появлялись разные люди: художники, подруги, заказчики, с которыми Женьке было интереснее, чем с ровесниками. И ещё — за всю Женькину жизнь Ирина не дала повода для сыновней ревности к мужчине. Ирина была замужем за своей работой, и это её вполне устраивало. Дела шли настолько хорошо, что про заморочки с алиментами она даже не вспомнила. Бывший муж тоже про них не вспоминал. По правде, никто даже не знал, где он и что с ним.
Ирину несколько беспокоило, что сын прирос задницей к компьютерному креслу, но это было, по её мнению, меньшим злом, чем та отрава, за последние десять лет массово уносившая жизни подростков даже из самых благополучных и полных семей. Она не боялась, что Женька станет курить травку или колоть всякую дрянь. Да и друзей у него почти не было.
В сущности, Женька был такой же, как она – жил в мире графики, только компьютерной.
Придя домой после прогулки с Ганиным, Ирина обнаружила спящего Женьку, стряхнула с себя налёт впечатлений, выключила гудящий на слипе «Пенёк» и включила мозги. Она всегда так делала, потому что положиться ей в жизни было не на кого, наоборот – многие полагались на неё.
Сторожихины слова про афериста были сущей ерундой, но что товарищ – профессиональный манипулятор, это факт. Пофдеформация. Но и сама Ирина на вопрос «кто ты?»  сразу бы ответила — «художник», и это тоже профдефромация. А хороший художник априори видит насквозь самые разные сущности.
Именно этого факта Ганин не знал.
Ганин, как и Синицина, стал на свой путь с юных лет. Его, вместо нормальной школы, отдали в суворовское училище, потом было высшее военное радио-электроники, читай, спецслужбиста. Разница между Синициной и Ганиным была только в том, что Славину судьбу за него определили родители. Он был поставлен на путь военного не по собственному выбору. А война это всегда авантюра.
Это и была неверная точка построения, искажающая всю перспективу судьбы Ганина.
Но почему Слава оказался в такой глубокой заднице при всей его продготовке, заслугах и прочих исходных?
С волками жить – по волчьи выть, подумала Ирина. Она когда-то читала воспоминания генерала Судоплатова среди книг, поставляемых подругой Милкой, во времена, когда стоящую книгу можно было прочесть, но только не в библиотеке и не купить в книжном, а исключительно по знакомству. Тогда и жечь книги, как в антиутопии Бредбери не было нужды — их просто не печатали. Зато  издавали огромными тиражами муляжи книг псевдописателей, выдававших плановый вал псевдолитературы, воспевающей псевдореальность. Ничего удивительного, что однажды эта псевдореальность рассеялась, как мираж. И никакие махровые маньяки и убийцы, как этот Судоплатов со товарищи из разведок и конрразведок или служб госбезопасности не смогли бы удержать этот мираж в реальности. Как сказал другой писатель из современных «..заговор , безусловно, существует – проблема только в том, что в нем участвует все взрослое население...». Ганин жил в другой реальности нежели она сама. С любой своей колокольни многое остаётся вне поля зрения. И в этой волчьей жизни ничья другая жизнь не имеет значения, кроме собственной и бесконечной грызни, коварства и рвачества.
Синицина живёт в другом мире, ни с кем не конкурируя, она  не строит карьеру, никому не подчиняется — просто  продаёт своё пренебрежение к борьбе за статус, стоит особняком и не знает нехватки в заказчиках. Её клиенты идут именно за этим ощущением свободы. Ирина читала, что люди с деньгами покупают не сам товар, а настроение от покупки и не скупятся.
Сейчас она даже порадовалась, что забота о Женьке отдалила её от участия в разных выставках и прочих творческих тусах, где художники не редко так же топят друг друга и прогибаются под  разных идеологов ради постоянного дохода, читай, кормушки.
Но как поступить теперь ей с новым знакомым, за полчаса сумевшим загрузить её своими проблемами?
Нет. Она конечно же не станет  сводить Славу ни с кем из своих замечательных новых русских. Истина должна быть посередине, вернее, в одной трети, по правилам «золотого сечения».
У Ганина есть совершенно небедная семья. Это их забота. От Ирины будет только её собственная меценатская поддержка.
«Получу расчёт от «англичан» и выкуплю бедолагу только от квартирной хозяйки. А там уж пусть вся королевская конница и вся королевская рать собирает своего Шалтая в столице солнечного Узбекистана».
В то, что эти деньги когда-нибудь ей вернут, Ирина не верила.
Но было ещё одно существенное отличие между ней и Ганиным — у Синициной было нормальное здоровое детство.
Ирка выросла среди друзей, на которых можно было положиться. В её компании можно было без звонка и визитки явиться в дом в любое время, даже среди ночи, по любому поводу, и это настоящее дворовское братство было лучшим, что только может быть вообще в жизни.
Ганин не был её другом детства. И чёрт его знает, что там за отношения в этих закрытых, чисто мужских военных заведениях. Но то, что выходят оттуда такие же полуавтоматы, как Гюнтер Хайнц – это скорее всего.
Со спецслужбистами Ирине приходилось пересекаться много раз — страна у нас такая... Да чего там! Её лучшая подруга Милка была дочерью полковника КГБ, заведовавшего кадрами на большом военном заводе.
Несчастнее ребёнка нельзя представить. У девочки было всё и ничего одновременно.
Элитное образование, лучшие наряды, драгоценные украшения и батюшкиными стараниями ненавистный муж из номенклатурных. Теперь, после смерти отца, Милка осталась совсем одна, так же, как этот Ганин, и стремительно спивалась. Больше всех людей на свете Милка любила своего отца, и больше всего не свете она ненавидела порядки, на страже которых он стоял. Теперь от Милки отвернулись все, и только Ирина навещала и подкармливала свою «синенькую» подругу совершенно бескорыстно. Были и другие доброхоты, почти в открытую интересовавшиеся статусом огромной Милкиной квартиры.

2.
Следующим вечером Ганин опять нёс Иринину сумку до дома. Но на этот раз говорила Ирина. Ганин же молчал и слушал. Славу на этот раз пригласили в дом, познакомили с чёрным котом Гошей, накормили так, что Ганин осоловел.
Его даже оставили ночевать вместе с Женькой, рядом с «Пеньком».
Ирина из другой комнаты слышала, как мальчишки полночи болтали на разные любопытные темы. Слава блистал эрудицией в области радиоэлектроники часов до трёх — (летучие мыши активны по ночам). А утром все позавтракали и разбежались по своим делам.
Гошка отправился вылизывать свой хвост, Женька — в школу, «грандиозный и очень опасный» Ганин — оправдываться перед семнадцатилетней девочкой за ночное отсутствие, а Синицина поехала к новому заказчику договариваться об объемах и сроках, согласовывать эскизы и тому подобное.
Новый синицинский заказчик по всем статьям подошёл бы для ганинских планов. Это был владелец сети бензозаправок и гостиниц в пригороде, тоже из сынков бывших номенклатурных. И конечно же, Ирина и не собиралась его сводить с Ганиным. Ганину она ещё накануне доходчиво, практически на пальцах объяснила, что это не Москва и не Узбекистан, и тем более не Афганистан или Израиль, где Ганину довелось вращаться в кругах и сферах приближённых и влиятельных в качестве консультанта по вопросам безопасности от опасности. Что её, хоть и большой город, по сути деревня, где все его предложения, как папуасам  логарифмическая линейка.
Местных барыг тут давным-давно крышуют местные менты, местные бандиты баллотируются в местные выборные органы, и что ему самому стоило бы подумать о работе управдома.

3.
Вечером, после всех дел, Синицина отправилась с ответным визитом к Ганину, Лизе и Дине. Обе ганинские девушки поначалу встретили гостью с плохо скрываемой природной женской ревностью. Лизу Ирина видела впервые в отличии от Дины. Ирина отметила, что красавицей Лизу она бы не назвала, но телосложение Лизы было безупречным. А в целом остальном это была самая обыкновенная рано развившаяся девочка-подросток, с которой хорошо бы раньше рисовать Алёнушку в сарафане, а теперь, Алёнушку без сарафана на капоте Мерседеса для автосалона.
Лиза ей даже показалась чем-то вроде образа времени и страны, страны-подростка. Как, в прочем, и Америка - такой же подросток, только не с нашего двора.
Взрослой страной Ирина почитала только многотысячелетний древний Китай, который, как и положено по законам циклов, давно состарился и умер, а сейчас на его бренных останках просто копошится миллиард с лишним человек, занятых кустарным производством всего из всего, и половина подростковых стран-банд кормится с этой грязной помойки.
В квартире Лизы тоже царил китайский ширпотреб и чистотой жильё не,...  А, собственно, о чём речь, если в доме только ребёнок с собакой. Бабушки больше года как нет, мать есть, но тоже, как бы нет.
Синицина достала пирог, привезённый из гостиничной кухни нового заказчика, и Лиза, уплетая кусок пирога с чаем, потеплела глазами на Ирину.
Несколькими месяцами позже Лиза признается, что общая знакомая сторожиха в своих фантазиях уже нарисовала ей сценарий, в котором Ирина уводит Ганина от Лизы, и что та даже давала Славе контакты своего директора – хозяина кондитерского цеха, в котором Марина трудилась параллельно с ночными дежурствами, и Ганин даже пытался предложить цеховику сделку — вагон узбекского арахиса, но тот в непарламентских выражениях отказался.
«Ну, вот она, деревня большого города!» – усмехнулась Ирина, вспомнив своё видение на ганинские планы охмурения местных куркулей, как и негодования на русскую жизнь немецкого инспектора по делам внедрения альтернативных религий в целях демократизации населения через предоставление выбора веры в Иисуса Христа в разных упаковках.
Эту страну поголовных Сусаниных не демократизировать никакими  судьбами. Любой Джеймс Бонд у нас увязнет в непролазной дремучести и вернётся восвояси в китайской куртке и валенках, чередуя мазер фак с етить колотить.

4.
Взаимные хождения друг к другу в гости, то поодиночке, то парами продолжались ещё полмесяца.
Всё это время Ганин демонстрировал благодарной публике всё, на что способен. Он мгновенно вычислил в уме для Лизы массу планеты по радиусу орбиты по астрономии для вечерней школы, хоть это и не требовалось, Женьке показал приёмы владения холодным оружием и рассказывал о современном горячем, ему же и оставил на хранение свой итальянский пистолет, с условием, что он не потащит его в школу, в свою очередь, Женька дал Ганину поиграть чуток в Contr-Strike, недавно созданный китайско-американскими энтузиастами и бойко продававшийся на дисках другими китайскими энтузиастами ещё до официальной франшизы, где Ганину даже удалось пройти пару уровней, но до конца своего VIPа Ганин не уберёг, потерял оружие и снаряжение и выбыл из команды, от чего расстроился сильней, чем от реальных своих потерь.
Синициной Слава отдал таки раритетный  трактат Мотокиё. И ноябрьским холодным утром, приодетый и утеплённый, как наполеоновский солдат после отступления из Москвы, сел в ташкентский поезд.
Провожающие знали, что Ганин вернётся.  Что нужно закрыть договор с банкирами. И что решать эту задачу Ганин будет на своей территории. А уж каким способом это ему удастся, посмотрим.

(продолжение следует)