Тессалоники

Я шёл домой. Фонарь качался пьяно,
Дождь бился в стекла, будто прокурор.
В кармане мысли, что сказала мама,
А в голове босяцкий разговор.

Я думал, всё. Уже не будет чуда,
Чему учиться, если всё прошло,
Но кто-то тихо вышел с ниоткуда
И положил ладонь мне на плечо.

Он был похож на самого крутого,
Такой же злой, такой же сильный, и…
И он сказал: — Не бойся! Ты закован
В кольчугу из терпения брони.

Я ахренел: — Ты брось! Слаба кольчуга,
Мы столько раз спасалися ничьей.
А он ответил: — Света просто друг твой,
А ты хотел ей предложение?

И мы пошли. Над городом темнело,
В окне напротив кто-то зажигал
Восторг любви, я понял, что хотело
Со дна морей достать себе коралл.

И стало я тих, мне даже как-то жутко,
Псалтырь качнулся, выдохнул, и вдох,
Я талым понял, Рим совсем не буфер,
Он Греции поношенной пальто.

— Вас проиграли, надо рассчитаться,
Мадам, давай поднимемся домой? —
В Афинах есть немало сильных граций,
Но ни одна не властна над судьбой.

А Бриллиант кричит: — Подымись, Телемак!
И Улисса Афина зовет.
От дел висельных тонких тошнит бродяг,
Воровских и личных забот.

Как слепого ведет поводырь,
Мне поведала рифма-богиня:
— Что ты, ара, какая пустыня,
Вас в коробках несут на пустырь.

Зон и колоний явь,
Прошлое отними,
В карцер бродяг добавь,
Перемешай с Людьми,

Чтоб не судил язык
Всякого свысока.
Как бы сказал бы Псих,
Снял сейчас с языка.

Если девятый круг
Светит как вариант,
Будет воров и сук
Новая Буча, Грант.

Вот твоя расписная стезя,
Продиктованный свыше, ты мыслил,
Петухов не хватал ты за зад,
Ненавидел того, кто был «крысой».

Ты с обветренным дядей бывалым
Проходил по Садовым бульварам,
Обещал тот своё вам вернуть,
Накось-выкуси, всякая грусть.

Перемелется всё, перемолотый сор
Отклубится в пресс-хаты под пресс,
Как две капли ни с чем не сравнимый узор
Вскрытой веной вспыхнет надрез.

В мир приходишь босой и уходишь босой,
Мы в иных повстречаем краях
И со строчной «Отца», и «отца» с прописной.
И того, кто застрял в сыновьях.

А Высоцкий любил, говорят,
Переулок по кличке Каретный,
Он был сам из братвы, говорят,
Что на 1-ой Мещанской, конкретной.

Загулявшее наше хамьё,
За «людское» и за «городское»
Я любил вас, как сердце своё,
И не я своё сердце устроил.

На «чорной» зоне вы — друзья,
Там ход «людской» и Люди правят,
Ведь всё отбросить нам нельзя,
Что значит, надо всё оставить.