Лишь капля

Смотрю на чашу. В ней дрожит вода,
Касаясь кромки ледяного края.
Ещё одна упавшая слюда —
И то, чем жил, наружу вытекая,
Прольётся мимо. Сущность до конца
Дойдя, всегда становится иною:
Наполненность — проклятием слепца,
А полнота — зияющею тьмою.

Я вижу это в мире каждый час:
Закат за пиком солнечного света,
Упрямство там, где был горящий глаз,
Высокомерье там, где дышит сила.
Всё, что растёт, однажды бьёт в зенит,
И в самой верхней точке зреет срыв.
Закон спокоен. Он не мстит, не винит,
Он просто глух к молитвам и мольбам.
Но стоит этот холод мне примерить,
Как он ложится камнем по губам.

Мне страшно знать: моя же доброта
Однажды перельётся через меру.
Что нежность сменит глухота,
Заботу выжжет приступом-химерой.
Что вместо «слышу» ляжет тишина,
А место веры выбелит цинизм.
И страшней всего: внутри меня
Таится облегчения садизм.
Ведь стать холодной глыбой бытия,
Чужую боль отрезать без наркоза —
Казалось бы, так соблазнительно...
Проще не брать чужого груза-воза,
Не тратить пульс на бережный режим.
В таком паденьи прячется обман:
Лишь стань своей изнанкою живым —
И выдохнешь, свободою был пьян.

От этой лёгкости зажмуриться хочу.
Она впивается, как битое стекло.
Я не хочу платить по тем счетам,
Менять тепло на мертвое тепло.
Проснуться утром, посмотреть в окно
И вдруг понять, утратив прежний свет,
Что во мне больше места не дано
Для тех, кому со мной держать ответ.
Мысль эта давит, не даёт вдохнуть,
Царапает подкорку изнутри.

Поэтому я сам себе — тот путь,
Где нужно вовремя сказать «замри».
Когда вскипает ярость у виска,
Когда стеной захочется закрыться,
Я замедляю ход часов, пока
Не начинаю в бездну погружаться.
Я нахожу невидимый порог,
Ту грань воды, что держит натяженье.
Чтоб вспышка боли не дала предлог
Жестокости начать своё вторженье.
Чтоб равнодушье, крадучись змеёй,
Не заняло отзывчивости место.
Я каждый раз веду незримый бой,
Себе напоминая о запрете.

Но с каждым днём тесней проклятый круг.
Равнодушье входит в плоть и в кости.
Оно вдруг стало странно-привычным, вдруг,
И проще сдать себя ему без злости.
Хоть брось весы, позволь себе остыть,
Пусть выгорит всё то, что было свято.
Но эту нить приходится хранить,
Хвататься за осколки той расплаты.

Я продолжаю счёт своих потерь,
Стою над чашей. Сдерживаю каплю.
Я знаю: превращение, как зверь,
Приходит тихо, а не даст поруку.
Оно и не обвал, а тихий сдвиг,
Почти невидимый для глаза поворот.
Один неверный, сорванный язык,
Один шаг вправо — и наоборот.
И если этот шёпот проморгать,
То можно утром встать перед зерцалом
И долго-долго тщетно узнавать
Себя в том каменном, безжалостном, усталом,
Кто смотрит вглубь... И ты поймёшь тогда,
Переступив последнюю черту:
Ты стал другим. Не сразу. Не тогда.
А каплей раньше. В ту секунду.