Моё

Я всегда любила белые свитера
с высоким горлом, крупной вязки.
Пусть с ними хлопотно и невозможно сушить/стирать,
но когда вечера становятся вязкими,

можно укутаться, спрятаться, как в гнездо,
до середины ладоней, до крыльев носа.
Смотреть, как время-река, огибает дом
и листьев наносы

расцвечивают её ленту шафрановым, золотым,
добавляя кармина, сурика, нежной охры.
Как клубится туман (да туман ли, а может дым?)
и пространство становится плотным… таким, что глохнет

всякий звук, начинаясь с высокой ноты и падающий до басов,
переходящий на шелест, стихает вовсе.
Остаются считанные до вечности ноль минут, ноль часов,
и мы входим, не зная брода, по горло в осень…

***

А теперь можно спать или делать вид, что дремлешь.
Это время-река, это вечности говор древний,
эти сумерки, длящиеся десятилетия без смены локации,
эти парки врасплох застигнутые вторжением акаций.
В синем мареве мается не аромат – эссенция,
этот город всегда приживается в центре сердца,
прорисованный в скалах, в эмалевых створках мидии.
За бесценок купить сувенир, чтобы слышать/видеть их,
этих сопок расплёсканных волны возле хребта Сихотэ-Алиня,
клёкот ястреба, рык тигриный, кабаргу, золотого оленя.
Пресмыкающихся тени в зарослях можжевеловых,
эту темную впадину моря…И я не пожалела бы
многого ради, ведь моя сторона восточная, многоязычная, дикая.
Мы встречаем здесь Солнце первыми. Рискни, подойди-ка,
удержи меня возле острую, ярую, с колючим норовом,
пока я живу/дышу в такт с этим городом…


***

Мы поврозь не умеем. Куда бы ты здесь не вышел,
сквозь туманы вода синеет, на тёмных крышах
собираются чайки крючконосые, галдят друг друга не слушая,
корабли не в залив заходят, а прямо к суше.
Южный ветер, срываясь с высоток, разбивается вдребезги,
солнце к осени облетает, теряет огненные лепестки,
но я до сих пор тайно храню последний – седьмой.
Никому не позволено видеть.
Он – мой.

 июль 2026