Человек-летучая мышь

Часть первая - Ганин

1.
На пороге детского сада, поздним вечером, когда дети даже самых занятых родителей давно были дома, стоял высокий, темноволосый мужчина с благородными чертами лица, тёплым, но цепким взглядом карих глаз.
Дверь открыла ночная сторожиха и провела гостя на кухню, к бакам с пищевыми отходами. Говяжьи кости из бака она переложила в большой пакет, в бидон залила остатки отвергнутого детишками борща. Гость хотел было поблагодарить, извиниться за беспокойство, раскланяться и уйти, но жуткая скука не давала сторожихе отпустить его с миром.
– Собака ваша не околеет за полчасика, — чайник вскипел.
Она знала, что от угощения пришелец не откажется, выложила на стол печенье, бутерброды, поставила бокалы и кивком указала гостю на стулья.
В качестве собеседницы сторожиха была малопривлекательным объектом для ночного гостя, но тот волею случая оказался в настолько крайней ситуации, что есть ему приходилось в последние три месяца нечасто. А чай был настоящий, крупнолистовой, печенье домашней выпечки, бутерброды — с колбасой,  да и истории, которые принялся в благодарность за угощение рассказывать гость, тоже были абсолютно правдивые, хоть и поверить в них было трудно.
Со стороны могло показаться, что за столом, с инвентарным номером на днище столешницы, сидит сам барон Мюнхгаузен, почти потерявший надежду вытащить себя за волосы из болота. Однако зыбкость надежды не мешала ему оставаться самим собой и говорить, говорить, говорить.
Говорить до последнего – это была единственная ниточка, которая может стать верёвочкой и даже канатом, если повезёт со слушателем, и тогда уж «барон» сможет продолжить своё путешествие к вершине славы.
Да и звали «барона» Станиславом или просто Славой.
Станислав Ганин, он же Слава, в прошлом – Лава, ел сторожихины бутерброды, параллельно посвящая старуху в тонкости полёта на пушечном ядре, в секреты охоты на медведя, а про себя думал: «Это, конечно, не ниточка, но порцией калорий поделилась —  добавила времени и сил. Время добавляет шансов на случайности: как в китайской Книге перемен Чжоу», —  и оказался прав.
Случайность всё это время была совсем рядом и явилась на кухню в виде художницы, которая рисовала по ночам на стенах детсада Робина Бобина, который скушал сорок человек, множество домашних животных и даже телегу, широкими мазками накладывала светотени на белоликого Шалтая Болтая, от чего по граням мазков можно было угадать будущие осколки после пророческого падения Шалтая со стены, золотила кудряшки вечного мальчика Питера Пена, выписывала глазурь Пряничного человечка и синий камзол кролика Питера.
Да-да, детский сад был с интенсивным изучением английского языка и ориентирован на детей, чьи родители связывали будущее своих отпрысков с дальним зарубежьем. Поэтому никаких русских, никаких народных и никаких советских героев изображать не предполагалось. Однако детский сад, теперь претенциозно именовавшийся пансионом, оставаясь по сути всё тем же советским детсадом, только обёрнутым в импортный фантик.
На дни рождения все хором распевали Хеппи бёздей, на Новый Год приходил Санта Клаус под фонограмму «Джингл белл». Как говорил адмирал Бум из «Мерри Поппинс» – «Полное погружение!» в культурный код  метрополии с учётом местных возможностей.
Художница зашла сказать сторожихе, что закончила на сегодня, и чтобы за ней закрыли двери и калитку. Она и не подозревала, что мужчина за чаем, оторвавшийся от чашки и просиявший в её направлении, уставился не просто так, а увидел в ней какую-то там ниточку, за которую надо обязательно успеть ухватиться, но не знает, что для этого придумать.
К слову, реакция у незнакомца была, как у летучей мыши.
– Барышня, вам щенка не нужно? По ночам станет вас провожать, сумку за вами носить. Породистый. Ждёт только вас. И Слава разлился в самой лучезарной улыбке, на которую был  способен.
Приём известный — техника ай-стоппера, многократно проверенная, не могла не сработать: внезапный невинный, но обескураживающий вопрос и океан учтивости.
— Меняю на кота, – не растерялась барышня, — беспородный, метит тапочки, орёт по ночам, жутко линяет и дерёт обои.
— Годится! Предлагаю отметить сделку чаем, – приободрился Слава, направив следующий поток лучезарности на сторожиху, дабы скрасить неловкость.
Надо быть виртуозом нахальства, будучи самому на птичьих правах, приглашать к чужим харчам человека на первой минуте знакомства.
Но барышня устала за работой, и Слава предложил то, чего барышня и сама желала последние два часа – отдыха и чая.
Звали барышню Ириной Синициной. В её сумке  было чем присоединиться к пиру, – из глубин был извлечён маковый рулет, нарезка сыра, кофе, сама же хозяйка сумки привнесла в компанию свежесть и незамутнённость восприятия. В отличии от строжихи, она не пыталась поймать пришельца на враках,
наоборот – сама могла такого понарассказать, что сторожиха притихла, почувствовав свою полную серости и однообразия правдивость.
Сторожиху звали Мариной, кажется,  Николаевной, но это не точно.
Давно это было, в конце прошлого века.

2.
Славу ждала молодая голодная овчарка, однако менее голодная, чем сам Слава. Но, «сцепившись языками» с художницей, тот не мог остановиться. И дело было не только в случайно открывшемся родстве душ, — Ганин сразу понял, что именно этот человек, вытащит его из передряги.
А передряга, при всей экзотичности абсолютно достоверной биографии Ганина, была для того времени заурядной — его кинул на крупную сумму компаньон и скрылся где-то в ближнем зарубежье.
Деньги были получены от крупного коммерческого банка в качестве аванса за курс подготовки группы телохранителей по авторской методике, которую Ганин разработал, опираясь на свой незаурядный опыт и не менее незаурядные знания и способности, по протекции бывшего сослуживца, в реалиях 90-х занявшего место в высшем эшелоне.
Некогда  Ганин был кадровым боевым офицером высокого ранга,  вхожим в любые кабинеты. Теперь же, его окружали самые низовые обыватели, которые по виду  принимали Славу за бандита. Слишком многое изменилось в стране и отношениях людей за те годы.
Быстрой помощи из Москвы ждать не приходилось. В его среде были свои непреложные правила, одно из которых гласило – «ошибки не прощаются», что означало классическое: «спасение утопающих — дело рук самих утопающих» .
Оказавшись в чужом городе без денег, местных связей и заложником хозяйки съемной квартиры, не отпускавшей его, пока тот не погасит долг за аренду, он мог рассчитывать только на свои навыки, свойственные летучим мышам, пристраиваться к случайным людям.  Но он был, что называется, слишком высокого полёта, слишком чужеродным в пролетарской среде, уже прошедшей курс терапии против синдрома розовых очков от отцов приватизации и мастеров новых рельс экономики, – его не воспринимали всерьёз, а в непролетарское общество, в связи с его лоховским положением,  дорога была закрыта. Поэтому, как бы Ганин не улыбался, какой кроткой и воспитанной не была его речь, ему не верили и только иногда звали по старой советской привычке к столу ради забавы, как диковинную зверушку.
И тут — подарок небес — художница, выполняющая заказ в далеко не бедном заведении.
Ясно, что у барышни образное мышление, хорошие связи, богемные замашки и навык общения с сильными мира сего. Через неё можно найти выход на местных авторитетов, а там уже дело техники.
Выйти на деловых людей напрямую, «с улицы» — об этом не могло быть и речи.
С Ириной же для Ганина было главное — не ошибиться, попасть в нерв.
Слава мгновенно отбросил нерабочие образы соблазнителя, жертвы, потенциального заказчика. Нет. Это всё не прокатит. Слишком долго он тут бомжует. Утратил былой лоск. Да и девчонки эти, с кисточками, в вытянутых свитерах, презрительно смотрят на все те блёсна, на которые Слава обычно легко ловил свою рыбку в мутной воде 90-х. И на истории о его боевых подвигах она тоже не клюнет. Все эти художники в душе пофигисты и готовы рисовать — вчера Ленина, сегодня банкира, завтра иконы, послезавтра притоны (лишь бы платили), и при этом ржать над идейной подложкой любого заказчика.
Фраза «художника обидеть может каждый» всплыла в голове сама собой, и Слава заговорил об искусстве, в котором совершенно не разбирался. Но это не особо и требовалось. Роль простака, которому нужно всё объяснять и разжёвывать, ещё более выигрышная. Всезнаек не любят. И тут случайность снова подала знак, что она счастливая. Барышня, хотя и рисовала в настоящий момент для потенциальных англичан и американцев, сама всегда тяготела к Востоку, восхищалась графикой Го Си и Чжао Менфу, про Кацусику Хокусая могла без подготовки читать недельный курс лекций.
От всплывших в разговоре китайско-японских мотивов Славины карие глаза превратились в спелые сливы. Он всегда возил с собой и не расставался с редким изданием трактата Дзеами Мотокиё «Предание о цветке стиля». Трактат имел отношение к актёрскому мастерству,  которое Ганин и демонстрировал сейчас, однако содержание трактата было универсальным для любой творческой работы, и даже свою авторскую методику  Ганин писал по наставлениям древнего Дзеами. Сейчас он был готов отдать этот свой драгоценный экземпляр, по сути, первой встречной.

3.
Сторожиха совсем приуныла. От умных слов её стало подташнивать, и она решила, что пора провожать эту парочку...

«Говорил Хокусай Хокусаю: Я тебя сейчас покусаю.
Отвечал ему Хокусай: покусай меня, покусай», – вертелась в голове у Славы абракадабра, пока он давал мозговую косточку овчарке Дине, соседской собаке, обитавшей в соседней квартире вместе с хозяйкой Дины, Лизой, семнадцатилетней весьма привлекательной девицей. Обаять Лизу для Ганина не составило никакого труда. Девочку отправили во «взрослую» жизнь ещё дошкольницей. Отец Лизы умер, а мать определила дочь под бабушкину опеку, и сама взялась налаживать новую семью. От этой брошенности и незащищённости у Лизы и появилась любовь к крупным служебным породам собак, а уж Станислав Ганин всем своим экстерьером соответствовал самым высоким требованиям, да и медали имелись.  Но Лиза была бедна, юнна и представляла для Ганина интерес иного характера.
Теперь же, Славе не терпелось в ближайший вечер отправиться к новой знакомой и продолжить вить спасительную верёвочку из тонюсенькой ниточки. Но тут требовалась тактическая пауза — не передавить, не спугнуть, создать впечатление непринуждённого приятельства.
Пока Ганин выжидал, скучающая сторожиха наслаждалась своей ролью: «Не вздумай, Ирка, связываться с этим пустобрёхом! У него ж на морде написано – аферист».
Ирину позабавила забота ночного директора: «Да чего он может с меня получить, кроме истёртых кисточек?», – но про себя отметила, что старуха может быть и права, хотя нельзя было обнаружить что-либо  подозрительное в милой болтовне о китайской и японской живописи даже под микроскопом, и быстро позабыла всю эту тему, тем более, что всяческих иных дел у Синициной хватало с избытком.
Через четыре дня Ганин повторил визит в детский сад. Явился не один. С ним  была  Лиза, а с Лизой на поводке была Дина.
Роман с Лизой у Славы начинался прямо на глазах Лизиного парня, такого же, как и Лиза, вчерашнего школьника, но барон Мюнхгаузен уже пообещал девочке свадьбу в Москве и совместный полёт на пушечном ядре до Парижа, и девочка легко поверила в то, во что так хочется верить – в чудесную сказку.
Вообще, на полях крушения старого мира была масса обломков человеческих судеб, из которых Ганин мог собрать, как минимум, «самокат» — брошенных повзрослевших детей, одиноких жён, бесхозных стариков, но это всё не то – мелко, долго, тяжко.
Нужен был один единственный местный преуспевающий барыга с туго набитой деньгами барсеткой.
У Славы было четыре дня на просчёт всех ходов.
Он смекнул, что сторожиха рекомендует его Ирине не в лучшем свете. Потому и взял с собой группу поддержки.
Цель была — успеть установить прочный контакт с художницей, пока не подсохла краска на стенах пансиона.
Вахту по графику снова несла Марина, знавшая Лизу с её раннего детства и была рада шансу пообщаться с нормальным не заумным человеком.
Все опять устроились на кухне, кроме Дины, отпущенной побегать по участку.
Но к тревоге Ганина, художница не появлялась, — работала где-то на этаже, вымеряла засечки на циферблате Биг-Бена на стене у кабинета директора. Ей нужно было срочно закругляться с работой. Появился новый большой заказ, и Ирина торопилась, не реагируя на посторонние звуки, доносящиеся снизу.
Ниточка стремительно ускользала. И Ганин источал лучезарность вхолостую на пустых баб.

4.
Во времена, когда все кидали всех, Ганин, конечно, мог бы просто уехать голым соколом в далёкий Ташкент, где жила его мать, но не мог. Обязательства перед банком закреплены договором, как и аренда квартиры. Поручительство большого покровителя тоже обязывало. Да и делать по жизни Ганин больше ничего не умел и не хотел. И потом, не мог себя Ганин представить в роли лузера.
Он должен выпутаться сам, найти новые деньги на помещение и оплату тренерских часов своей команды из пяти человек, таких же бывших ГРУшников, один из которых решился изменить эмблеме летучей мыши и стать обыкновенной крысой.
Он даже не мог взять новый кредит, чтобы выполнив работу, остаться по нулям или в небольшом минусе, — не дадут. Он мог бы продать свою методику. Но это было всё равно, что рыбаку продать снасти и остаться ни с чем.
У Ганина был с собой пистолет фирмы Beretta, но патронов к нему не было. Ни одного.

5.
Ирина не хотела терять время на очередную сторожихину тусу и вышла из детского сада незамеченной никем, кроме овчарки Дины, бегавшей по территории. От Ирины пахло красками и растворителями, и ещё от джинсов пахло молодым котом. Собака подскочила и громко залаяла. Ирина испугалась, но знала, что кричать и махать руками нельзя. Из средств обороны была только объёмная сумка.
Этого было явно недостаточно. Однако на собаке был ошейник, значит где-то неподалёку хозяин. Ирина остановилась и строгим уверенным голосом скомандовала собаке «фу!». Собака чуть отступила, но отпускать Ирину явно не собиралась.
– Так это твоего щенка мне предлагал твой хозяин? – для разрядки напряжения спросила у собаки Ирина уже спокойным тоном.
Собака в ответ только зарычала и опять громко залаяла.
Наконец лай услышали.
Слава вышел, приказал собаке «к ноге», подцепил поводок и привязал псину к скамейке.
— Бога ради извини нас с Динкой, Ирочка!
Мы ж знакомиться шли с будущей усыновительницей сукиного сына и так оскандалились.
Готов во искупление сам нести охрану до самого вашего дома и сумку тоже нести. Вот хвоста жаль нет, а то бы вильнул. И фирменная Славина улыбка на миг рассеяла ночной сумрак.
В эту улыбку Ганин вложил всё, чему научился у Мотокиё, — кротость благородного ума, преклонение аристократа перед дамой, одновременно смешанное с озорством школяра, и ни капли пошлого волокитства.
Иринин глаз художника не мог всё это не отметить, тем более, что ничего подобного она никогда не видела даже на портретах мастеров.
В душе   художница мучилась от созерцания череды  банальных маловыразительных повседневных лиц. А тут будто ожила самая утончённая её любимая миниатюра Чжао Менфу «Всадник в красном одеянии» — удивительный язык символов, оттенков, мелких, почти незаметных штрихов, где всё имеет особое значение и глубокий смысл, и Ирина протянула сумку. Они пошли по ночным улицам, и Ганин говорил, говорил, говорил. Но теперь он не был бароном Мюнхгаузеном.

«Цветок лотоса» — ключевой символ из средневекового трактата главы актёрского клана Мотокиё, который сумел свою авангардную по тем временам труппу, созданную отцом театра Но, утвердить на позиции придворной при дворе сёгуна Асикаги Ёсимицу, означал полное раскрытие, чистейшую правду через язык сцены.
Среди множества лицедейстующих бродяжек театр саругаку исповедовал искусство,  по легенде пришедшее с родины Будды.
Главным условием достижения раскрытия «Лотоса» божественного начала была абсолютная искренность, чистая правда без фальши.
На подходе к своему дому Ирина знала всю Славину историю полностью, без прикрас, и эта чистая правда впечатляла.
В дом к себе звать не стала, было уже за полночь, оставила свой номер телефона и нажала кнопку вызова лифта. А Ганин всю обратную дорогу к себе благодарил небо за то, что в мире есть женщины, которых не стоит путать с тётками.
В мире мужчин тоже существуют взаимовыручка, дружба, братство. Но это до поры, пока все молоды и бедны. Он перебирал в памяти всех, с кем когда-то делил кров и хлеб, с кем учился и служил, с кем погибал на заданиях и точно знал, что сейчас все эти парни  нашли бы сотни слов поддержки и сочувствия, и только.
И ещё он подумал, как же ему легко было с этой совершенно чужой Ириной, о которой он так непрофессионально ничего и не узнал, кроме её имени, телефона и рода занятий. А она знала о нём всё до мельчайших подробностей, почти как врач.
Но потом Ганин взял себя в руки: «Это всё постсрессовый отходняк. Не распускай сопли! Ещё неизвестно, как эта барышня поступит», — но ему так же, как и Лизе, сейчас хотелось верить в сказку.
Однако Ганин отметил, что имеет дело с тёмной лошадкой.  До этого сущность любого человека была для Ганина, как на ладони.
«Но ведь кинул тебя твой друг. Так что, не переоценивай себя. У картишек нет братишек».

(продолжение следует)