Бессонница

 Мерц взглянул на часы. 21:00 — хорошее, правильное время. Время, когда день уже можно считать завершённым, а завтрашний — ещё не начатым, и в этом зазоре позволительно никуда не спешить, ничего не решать, а просто позволить мыслям течь, как тёплой воде по коже. Завтра он хотел встать пораньше — не потому, что его что-то гнало, а потому, что ему нравилось чувство пустого, ещё не разбуженного города за окном. Он выйдет на пробежку по влажному от ночной росы асфальту, вдохнёт холодноватый воздух, который покалывает ноздри, затем примет освежающий душ — почти ледяной, чтобы тело на секунду забыло о собственных границах, — и отправится завтракать в кафе напротив дома. Идеальное начало выходного дня, как он считал. Простого, ясного, лишённого всего лишнего.
 
 Потом он вернётся домой, в свою квартиру, где единственный стеллаж с книгами заменяет целую библиотеку. Он пройдётся взглядом по корешкам — некоторые выцветшие, некоторые ещё хранят запах типографской краски, — и выберет одну. Не наугад, а по смутному наитию, которое редко его обманывало. Увлечётся ею до обеда, дочитает до середины — как раз к тому моменту, когда уже пора решать, чем книга является. Шедевром, скрытым за нарочитой простотой? Черновиком, в котором автор не сумел докопаться до сути? Или ужасной нескладицей, рядящейся в одежды глубокой философии, — одной из тех, что так любят цитировать люди, никогда не читавшие ничего по-настоящему сложного? Мерц почешет себе мозг — он так и думал об этом: «почесать мозг», — чтобы серое вещество пошевелилось и дало ответ. А затем отложит книгу на журнальный столик и снова выйдет в кафе, на этот раз ради обеда. Лёгкого, почти аскетичного — возможно, салат и прозрачный куриный бульон, потому что после плотной еды его всегда клонило в сон, а он не хотел терять дневную ясность.
 
 После приёма пищи — в парк. В этот час там почти никого, только такие же, как он, ценители размеренного одиночества. Он может встретить знакомого, гуляющего со своим шпицем, — крошечным, нервным существом с глазами-бусинами, которое вечно трясётся и взлаивает на голубей. Мерц спросит его об уходе за собакой — без искреннего интереса, но с той вежливой теплотой, которая заменяет людям настоящую любезность, — повозмущается ценами, затронет тему погоды (классический якорь для разговора, который вот-вот уйдёт в неловкое молчание), а после пожмёт собеседнику руку и, возможно, на секунду задержит взгляд на его лице — ровно столько, сколько нужно, чтобы не показаться холодным, — и разойдётся с ним каждый в свою сторону. Или же ему попадётся коллега. Мерц работал администратором в автошколе и испытывал к коллегам то брезгливое, почти физиологическое презрение, которое не имело под собой никакой конкретной причины, но оттого было особенно стойким. Они обсудят неоправданно высокие цены на бензин (Мерц кивал, хотя сам давно не садился за руль — некуда было ездить), посмотрят в небо, и Мерц с искренним негодованием — одним из немногих чувств, которые ему удавалось испытывать без тщательного подбора, — заметит, что машину снова придётся мыть: к вечеру обещают осадки. А если разговор, исчерпав погоду, зайдёт в тупик, они перемоют кости каждому сотруднику автошколы, не забыв обменяться ехидными улыбками. Потом они разойдутся, и Мерц выбросит этот диалог из памяти, как выбрасывают использованный билет, — сущая глупость, неслыханный пустяк.
 
 Именно таким он и представлял идеальное дневное время выходного дня: когда солнце ещё висит достаточно высоко, чтобы небо оставалось по-утреннему голубым, силы на день не исчерпаны, но и отдохнуть он уже успел. Когда можно и поговорить с кем-то — неглубоко, почти ритуально, — и подумать, и надышаться свежим парковым воздухом, ещё не испорченным сыростью осенних дождей, но уже пахнущим опадающими листьями. Этот запах был для Мерца одним из главных удовольствий сентября.

 Наконец, после ненужного разговора с хозяином шпица или нежеланного диалога с коллегой, Мерц вернётся домой, в свою крепость. Достанет из нижнего ящика тумбы пластинку — он коллекционировал джаз, старый, виниловый, с характерным потрескиванием, которое казалось ему голосом самого времени, — поставит её на проигрыватель, опустит иглу на дорожку. Зазвучит саксофон, тягучий и одновременно лёгкий. Мерц почувствует ту особенную лёгкость, которую ощущают только люди, твёрдо знающие: сегодня их уже никто и ничто не потревожит. Он словно вспорхнёт в сторону большого, необычайно мягкого кресла, обитого тканью цвета горчицы, опустится в него, ощутив, как податливо проминается под ним поролон, и провалится в лёгкое забытьё. Это не сон — скорее, тёплое, обволакивающее оцепенение, почти забытое многими чувство, от которого хочется жить.

 Минут через двадцать — или, может быть, около того: время в такие моменты перестаёт иметь значение — Мерц встанет, возьмёт книгу с журнального столика, взглянет на часы (17:00) и не сможет отказать себе в продолжении чтения. Книга ему определённо понравилась — не умом, а каким-то иным, более глубинным чутьём. Так он просидит ещё час, погружённый в чужие мысли, которые странным образом окажутся созвучны его собственным, ещё не высказанным. Затем отложит книгу, подойдёт к зеркалу, поправит галстук и воротник сорочки — Мерц даже в одиночестве одевался так, будто в любой момент мог оказаться перед публикой, — взмахнёт пиджаком, создавая лёгкую прохладу, и выйдет из дома. Пришло время ужина. За окном уже сгустятся сумерки, и в витринах зажгутся первые огни.

 После приёма пищи, около 19:30, Мерц вновь пройдётся по парку. Теперь здесь чуть больше людей: пары, держащиеся за руки, редкие бегуны с сосредоточенными лицами. Он подойдёт к афише, висящей на чугунном столбе, прочитает о цирке, театре, кино, мысленно заключит, что современная культура находится в глубочайшем упадке (он придёт к этому выводу уже в сотый раз, и каждый раз — с одинаковым удовлетворением), и отправится домой. Взглянет на часы: 20:00 — пора вечернего туалета. Последний ритуал, отделяющий день от ночи.

***
 Пока он думал о завтрашнем дне, лёжа в постели, стрелки уже показывали 21:30. Мерц закрыл глаза — и начал проваливаться в сон, мягкий, как то самое кресло…

 …как вдруг начался дождь. Не тихая, убаюкивающая морось, а ливень, который обрушился на крышу с яростью, какой Мерц, казалось, никогда не слышал. Молния полоснула небо — и через секунду громыхнуло так, будто само мироздание дало трещину. Ещё одна вспышка, ещё — и гром стал ближе, раскатистее, злее. Мерц лежал, вцепившись пальцами в простыню, и ему чудилось, что молния подбирается именно к его дому, что она целится в него — как возмездие за что-то, чего он, возможно, даже не совершал.

 Гром не давал покоя. Мерц ворочался с боку на бок, и каждый раскат отдавался у него в груди, стучал в висках. Эти звуки сводили его с ума — не громкостью, а своей непредсказуемостью, своей животной, нечеловеческой силой.

 Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем гроза утихла. Мерц взглянул на часы: 22:30. Обычно он засыпал за час. Теперь же ему понадобится больше времени — он чувствовал это с тоскливой уверенностью. Он закрыл глаза и попытался успокоиться, но внутри уже поднималась злость — на грозу, на погоду, на весь мир, который посмел нарушить его планы. Злость, смешанная с обидой, почти детской.

 Ему становилось жарко. Всё жарче и жарче, будто в бане, будто сам воздух сгустился в невидимую, душную материю. Форточка была открыта, но не помогала: в комнату вползала влажная духота. Злость наполняла Мерца, как вода наполняет пустой сосуд. Уже 23:00, а он ещё не спит! Каждая минута тянулась всё медленнее, и Мерцу казалось, что эта ночь никогда не кончится, что он застрял в ней, как мошка в паутине.

 Он пробовал лечь на спину, раскинуться на матрасе, дышать ровно и считать вдохи, пытаясь ни о чём не думать. Раз-два-три… на семнадцати он сбился. Попробовал снова — и на этот раз не досчитал до десяти: перед глазами встало лицо коллеги, того самого, с его приторной улыбкой, и Мерц скрипнул зубами. Он вспомнил о работе, о бесконечных звонках, о тупых вопросах курсантов — и разозлился ещё сильнее. Кровь кипела от ярости. Ярость давала бодрость, а бодрость — он это прекрасно понимал — мешала заснуть. Но чем больше он это понимал, тем сильнее злился. Замкнутый круг, из которого не было выхода.

 Он беспомощен. Это было самое невыносимое. Не перед лицом какой-то великой трагедии, а перед лицом собственного тела, которое отказывалось подчиниться простейшей команде: спи.

 00:00. 01:00. 02:00. 03:00. Время превратилось в вязкую, бесформенную массу. Мерцу казалось, что прошло уже несколько суток, что он не лежит в своей мягкой кровати, а заточён в темнице, куда не проникает солнечный свет. Где нет ни дня, ни ночи, ни будущего, ни прошлого — только бесконечное, душное «сейчас», наполненное кипящей кровью и стучащими в висках молоточками.

 Когда время подошло к 04:00, Мерц наконец заснул — провалился в сон, как в обморок, без сновидений, без облегчения.

 Проснулся он ближе к 14:00. Солнце било в окно, словно насмехаясь над его вчерашними планами. Мерц сел на кровати — голова чугунная. Его идеальный день не состоялся. Книга не прочитана, разговоры не пройдены, пробежка не случилась, душ не взбодрил. Ничего. Только разбитость во всём теле и глухая обида на вселенную, которая — он теперь точно знал — не считается с планами маленьких людей. Даже с такими скромными, аккуратными, тщательно выверенными планами, как у него.

---

Картина: «Бессонница»

Художник Ремедиос Варо.
1947