хулиганская баллада

В те дни, когда я был отчаянным сорвиголовой,
Моя вселенная была размером с двор.
Моя гордость — альбом, оклеенный от корки до корки
Сокровищами, вырезанными из детских грёз.
Я собирал их не для себя — для девчонок с соседних улиц,
Чтоб в их глазах поймать восторг, как вспышку ярких карт.
Но воры ночью забрали всё — мой сказочный капитал.
И я, как рыцарь без доспехов, в пустоте своей стоял.

Я узнал имена. И началась моя игра.
Не кулаки — слова. Не драка — позор.
Мы встали на обрыве, напротив их окон,
Как призраки на страже, в лучах закатных свеч.
Кричали «Воры!» хором, часами, до хрипоты,
Пока румянец стыда не заливал их щёк.
Мы мстили не кулаком — мы мстили тишиной села,
Что слышала, как падала их честь на пыльный пол.

Однажды я вышел из дома — просто так, на свет,
И встретил женщину из той семьи у калитки.
Она метнула взгляд — и вдруг, как ястреб с кручи,
Рванулась за мной, не дав шагнуть назад.
Я не успел бежать — её удар, точный и жёсткий,
Перевернул мой мир буквально вверх ногами.
Я кувыркнулся в пыль, но не от боли — от сюрприза,
От понимания, что в этой войне есть и свои королевы.

Я не сдавался. Я был рейдером мелких пакостей,
Интриг пчёл паутины, дрался там и тут.
Моя душа была огнём, и я не знал преград,
Пока село гудело, как потревоженный улей.
Я был хулиганом. Да. Но в этой дикой, странной правде
Был кодекс чести, пусть и вывернутый наизнанку:
Не укради — иначе весь мир узнает твой позор.
Не тронь моё — иначе встретишь мой незваный разговор.

Теперь я вырос. Альбом с наклейками — лишь пыль в углу памяти.
Но иногда, когда я вижу вспышку детской злости в чьих-то глазах,
Я вспоминаю тот обрыв, и крики, и тот кувырок в пыль,
И понимаю: я не просто дрался — я строил мир.
Свой мир, где даже боль была чертой пейзажа,
А честь была важнее, чем синяки под глазом.
И в этой дикой, искренней, нелепой прямоте
Была своя поэзия. Своя правда. Своя хулиганская баллада.