Я так и не стал артистом

Он с детства был несносным — как горный ручей в апреле:
орал вершинам песни, срывая голос в ветер,
и даже старый кедр качал ветвями: «Слышишь,
поёт чудак — горам, себе, всем тем, кто не услышит».

Потом был город. Клавиши.
Потолки в общаге.
Он трогал струны — и душа взлетала к вешней влаге.
И в этой песне вдруг нашёлся тон, которого не хватало:
взгляд той, которая ушла, а он остался у рояля.

Она не знала — никогда — что на её венчанье
он нёс в кармане не цветы, а черновик прощанья.
Что пил кофе с её следом на асфальте,
и каждым стихотворным «здравствуй» врачевал свои антракты.

Потом — бегство.
Из столиц — в молчание предгорий.
Но если музыка — душа, то он остался в горе,
где эхо не врёт.
И где луна по-прежнему больна.
Он писал ей песни. Тайно.
Так, что не узнала ни одна
из тех, кто пел потом его куплеты в ночь.
Он улыбался.
И глотал любовь, как горькую помочь.

Время лечит? Ах, не спорьте.
Время красит раны в цвет заката.
Но когда он брал аккорды — это было пенье брата,
что не вернулся из того апреля, где впервые
увидел девушку.
И понял: песни живые
не умирают от того, что девушка — чужая.
Они грустят.
Но, знаешь, именно такая
грусть улыбается, когда гора целует небо.
«Спасибо, — шепчет он, — что мне любить не запретили.
Спасибо, ветер, что разнёс мой голос по ущельям.
Я так и не стал артистом.
Я стал её ущельем.
Той самой тишиной, куда она не возвратится.
А мне — улыбка, пепел, да по струнам пальцы биться».