Орнитолог

Я тот, кто ждёт, терпение мой бог.
Мой храм камыш, болотная обитель.
Мой вечный пост, рассветный холодок,
И я безмолвный, пристальный служитель.
Мой мир расчерчен траекторией крыл,
Разложен по коленам певчих птиц.
Я тот, кто сотни гнёзд в душе хранил
И различал по свисту сотен лиц.

Не тех, что в суете проносят дни,
Что смотрят в землю, в цифры, в кошельки.
Мои друзья, они всегда одни,
На кончиках трепещущей ольхи.
Я знаю крик встревоженной совы,
Когда лиса выходит на тропу.
Я слышу спор кукушки и вдовы-
Иволги, делящих синеву.

Я видел, как дрожит в пуху птенец,
Безвольный, жадный, с клювом, ждущим мать.
Я видел, как суровый бог-отец,
Щегол, его учил с ветвей взлетать.
Вот, первый взмах, неловкий, куцый, злой.
Вот, страх паденья в жухлую траву.
И вот полёт, и воздух под тобой,
И ты кричишь, что веришь в синеву!
Что ты рождён для неба, не для пня!
...и смотришь вниз с прощальным сожаленьем.
Так птицы покидают и меня,
Своим благословляя отдаленьем.

Мой инструмент бинокль, холодный глаз,
Стирающий пространство и туман.
Он видел сотни, тысячи окрас,
Он видел смерть, и драку, и обман.
Как ястреб-вор, нахохлившись, следил,
Как зяблик строил дом из пакли, мха.
И в тот же миг, что птенчиков кормил,
Ударил тенью, как удар греха.

Осталось пух, и писк, застывший в нём.
И мать, что бьётся над пустым гнездом.
И я, смотрящий в окуляр, огнём
Обожженый... но всё твержу: «Потом».
Потом жалеть, сейчас моя работа:
Записывать, сухие цифры, даты.
«Кормушка разорена, вид, широта».
Без чувств, без слёз, как мёртвые солдаты.

Но ночью, в тишине моей избушки,
Когда тетрадь укрыта на столе,
Мне снятся крики северной кукушки,
Растаявшие в мартовской золе.
Мне снится взгляд отчаянный дрозда,
Чьё выпало яйцо — лазурный скол.
И кажется, что в мире навсегда
Лишь этот холод, этот произвол.

Что сам я птица, раненная влёт,
Чьё небо отнял хищный, жадный клюв.
Что мой дневник, бессмысленный отчёт
О тех, кого я знал, но не замкнул
В объятьях, не укрыл от злой беды,
Не заслонил собой от когтя, бури.
Ведь я лишь глаз, свидетель, до звезды
Последней жду в своей бесстрастной хмури.

Я знаю их привычки, голоса,
Маршруты их невидимых дорог.
Их тайная, лесная полоса,
Мой единственный жизненный итог.
Они летят на юг, и нет преград
Им, кроме ветра, голода и срока.
А я смотрю завистливо им вслед,
Тюремщик собственной души, до срока
Прикованный к земле, к своей тетради,
Где жизнь и смерть, лишь росчерк на листке.

И снова утро, снова, бога ради,
Я растворяюсь в стылом тростнике.
И новый хор встречает свой рассвет,
И новый день несёт и песнь, и драму.
А я тот, кто глядит, меня здесь нет.
Я просто взгляд, что вставлен в эту раму.