Сопричастность

Мне снился сон:
В ночи я обнимаю мирозданье
Широким жестом, всей душой,
Сливаясь с ним в одном дыханьи,
Найдя в нём смыслы и покой.
Приняв его шипы и стужу,
И боль, и свет, и благодать...
И вдруг вопрос кольнул под утро:
А Мирозданье хочет обнимать?

Ему, в его гигантском теле,
Где звёзды — просто крошка мела,
Нужны мои объятья-сети,
Мои восторги, страсти эти?
Как если б крохотный прохожий,
Пылинка на его подошве,
Решил вдруг обнять бродягу-великана...
Нелепо, глупо. Как-то странно.

И я стою, расставив руки
В своём порыве непонятном.
А мир живёт всегда правдиво,
И мой восторг ему некстати?
Не нужен? Не замечен? Просто есть?
Как муравью — желание моё
Его обнять... Какая, право, честь.
Какое странное, нелепое желание?

Я медленно сложила руки,
Уняв нежданный свой порыв.
Не для того даны мне слух и звуки,
Чтоб мир в себя вместить, его собой накрыв.

Не обнимать его, как вещь, как друга,
Не ждать взаимности от звёздного пути.
А просто стать той частью круга,
В котором мы всегда все шли.

Быть зеркалом для облаков летящих,
Быть ухом для ручьёв звенящих,
Быть кожей, что почувствует тепло...
Не «я и мир», а то, что сквозь прошло.

Реальность не нуждается в объятьях.
Она нуждается в свидетелях своих.
И в этом молчаливом сопричастии —
Великий смысл для нас, живых.

Это стихотворение лечит тревогу привязанности к глобальным вещам. Оно помогает выйти из позиции «Ребенок, требующий ответа от Родителя (Вселенной)» в позицию «Взрослый, который просто наблюдает течение жизни». Это рецепт от экзистенциального одиночества: мы перестаем быть одинокими не тогда, когда нас обнимает мир, а когда мы сами становимся чутким органом восприятия этого мира.