Отшельник

Не зрим ли каждый день гробов,седин дряхлеющей вселенной? — Г. Державин.



Часы бьют четыре утра. В окнах старого дома клубится туман. Стоит середина июля. Ясность, застывшая в своём постоянстве, заполняет воздух сладостью белых ночей. В доме, меж тем, своё время, особое, тягучее, как жвачка. Что-то среднее между сиюминутностью и вечной недосказанностью. Скрип половиц. Колокольчики в саду — в их задумчивой лёгкости кроется тайна — цвет неба после дождя. Хозяин дома — молчаливый и угрюмый на вид старик с зелёными, как шкурка вуивры, глазами — встаёт с первыми проблесками зари. Жизнь пробуждается, руки просят тепла и света. Илья Степаныч — хранитель леса, пчелиного царства, родившийся в Ильин день и потому, видимо, наделённый особой мудростью и прилежанием в заготовке трав. Он знал каждую тропинку в лесу, что, где растёт и от какой хвори может пригодиться: одолень-трава сбережет путника от бед, молочай и кувшинка заставят духов земли плакать и повиноваться, разрыв-трава поможет "перемочь" любовь и разорвать путы заточения для несчастного сердца. Выходя засветло в лес, он спешил на шум влекомых рекою стволов, сливаясь с их мощным звучанием, словно в каждом дереве были вырезаны колокола, которые звонили в унисон, и у всех был один язык — сукцессии вечного перерождения. Каждый миг всё обретало звучание для его ушей: лесная тишь обращалась глухим ропотом, ночь шелестела на разные лады, травы, цветы шептали, пели, молчали, стонали. По временам издалека доносился то отрывистый крик овсянки, то пение соловья, подобно тому, как у каждого человека есть вечный двойник — отражение, у каждой птичьей песни есть своё эхо, а у каждого сказанного слова есть своя тень. Если человек не утратил связь с природой, которая кормит и одновременно судит, испытывает его, то у него есть все шансы обрести слово Божье — выпуклое, обладающее цветом и вкусом. Возвращаясь из леса с охапкой корений и трав, Илья Степаныч спешил на пасеку. Пчелиный рой, звёздной пылью радости, окружал его. Пчёлы садились на руки, плечи, губы, лицо, оставляя на них цветочную пыльцу — огненные частички света, наполняли рот сладостью нектара, всей благостью природной красоты и свежести, которую они вкусили. Людям так мало места на планете, что изо дня в день они разрушают и перекраивают её вместо созерцания и приумножения всего ценного, чем богата она. Чтобы по тысяче ангелов было в каждой травинке. Ведь так мало нужно для любви и так много для её погибели. Но каждый из нас от рождения получает свою частицу света, живой отблеск буйства и одновременно нежности, когда, словно опьянённые небом птицы, дышим мы и не можем надышаться солнцем, жизнью. Куда уходит это всё из нас потом!? Какими ветрами уносится!? Илья Степаныч в труде своём был смиренен и постоянен, верен своей природе и земле, что вскормила его с измальства. "Божий человек" — часто говорят про таких. Выбором его было уйти от мира в леса, умягчив тем самым острые углы собственного жизненного пути. Ибо летняя мягкость травы, мхов помогает надышаться землёй до зимы, а зимой снег, припорошив засыпающую по воле природы землю, выстилает дорогу иначе, тяжелее, но и в этом человек взращивает свой дух. Много раз люди из большого мира приезжали, вторгаясь с глумливыми, шумными речами в лес. Рубили нещадно мачты старых буков, клёнов, и слышал Илья Степаныч, как прощаются они звоном своим колокольным, будто говоря, что встретимся мы ещё, но будем уже иными. Люди знали, что живёт здесь старец, за святого не почитали, но считали, что разумом помутился, раз с пчёлами, травинками и деревьями беседы ведёт. Илья Степаныч не обижался, ведь что такое человек в сущности, как не сумма страстей, помноженная на потерянность каждого в этом мире. Наблюдая течение скрытой жизни, которая есть в каждой твари Божьей, можно самому уменьшиться в размерах и стать вровень со всяким ползущим, чтобы понять единую связь природного и человеческого, порой слишком человеческого. Уйдя от мира, он отказывался не только страдать, но и соприкасаться с чужим страданием, превратив своё бытие в непрерывную сукцессию, по опыту зная, что при необходимости так легче всего улизнуть и от других, и прежде всего от прежнего Я. Фатализм больших суицидальных городов страшен потерянностью монастыря внутри каждого человека, и мало кому удаётся обрести подлинное избавление без физического убийства самих себя. Муравейник с тысячами тёмных коридоров и лабиринтов. Размышляя о многом в одинокие, отшельнические свои вечера в беседке у реки, Илья Степаныч особенно остро ощущал конечность времени — смерть. Защищая от вырубки лес, а пасеку от уничтожения, природа приходила ему на помощь, но смерть не раз хватала его своими цепкими объятьями. Странный рубеж между живым и неживым, на котором ему пока удавалось побеждать. Но именно на этом рубеже исчезают чувства, душа, интуиция, когда нельзя выносить уже ничего за скобки, и ещё глубже и острее приходит понимание неразрывной связи всего — великого и малого, буквы и пробела, крика и тишины, огня и воздуха, и неделимого родства человека с человеком!