Взгляд

Вдохновение всегда приходило к ней неожиданно – поводом могло стать что угодно: божья коровка на ладошке дочери, бегущие по небу облака, похожие на гиацинтовых китов, удачные и порой даже уникальные снимки друзей и близких родственников или уже ставшие неиссякаемым источником для поэзии и ежедневно удивляющие своей неповторимостью картины закатов и рассветов. Но самым невероятным в этом отношении были люди, порой совершенно незнакомые, в которых она усматривала что-то особенное, ни с кем не сравнимое. Подобное произошло и на этот раз.
Юбиляр смотрел прямо в глубину ее души, вызывая какой-то невероятный трепет, который не имел ничего общего с примитивной страстью или влечением. Нет. Его взгляд, задумчивый, пронзительный и немного печальный, лучился неиссякаемым добром, жизненной мудростью и умиротворяющим спокойствием. Он оживлял, завораживал, разливаясь внутри каким-то космическим теплом, как будто вселяя в грудь невесомый солнечный шар, источающий духовное горение.
Это был семидесятипятилетний мужчина с выправкой разведчика, подтянутый, статный, высокий, не утративший с возрастом своей былой привлекательности и обаяния настолько, что язык не поворачивался назвать его пожилым. Впрочем, информация о его возрасте стала для нее поразительной новостью – цифры никак не увязывались с сущностью ветерана: вопреки вызывающему уважение их сочетанию, он сохранил в своем взгляде ясность и нежность молодости.
Квинтэссенция жизненного опыта, бархатного баритона, диалектных отголосков русской деревни и завораживающей интонации делала его мастерским рассказчиком. Впрочем, это было неудивительно для человека, который вот уже как десять лет посвящал себя словотворчеству – качественному, сопряженному с высочайшим интеллектом и богатейшим лексиконом. Своим филологическим взглядом на уровне рентгеновских лучей после упоительного прочтения нескольких его рассказов она отчетливо поняла, что в этих строках живет несомненный гений, возродивший в двадцать первом веке всю прелесть и искренность забытой в век передовых технологий деревенской прозы.
Каждую встречу с ним и даже возможность личной переписки она воспринимала как благословение свыше, благодаря Бога за такую судьбоносную радость. Внутри снова теплился огонек, который вернул в рутинную жизнь желание творить и черпать вдохновение отовсюду. Он же, сам того не осознавая, своими стилистически выверенными и полными образности его прозы письмами снова и снова оживлял, как родник с ключевой водой.
Кого видела она в нем? Ей сложно было ответить на этот вопрос самой себе. Вряд ли отца, ушедшего из семьи, когда ей, старшей из всех детей, было уже двадцать пять, но, несмотря на это, известие о наличии сестры, которая оказалась младше нее на двадцать четыре года и даже младше ее собственной дочери на три, выбило почву из-под ног и на долгие годы вселило в нее уверенность в абсолютной подлости всего мужского населения без исключения.
Видеть в нем мужчину как объект обожания для нее означало грубо опорочить то воздушное, невесомое чувство, которое она ощущала при одной мысли об этом человеке. Но в то же время нельзя было сказать, что она была не влюблена. В того, кто скрывался за этим пронзительным и печальным взглядом недавно потерявшего жену ветерана разведки. Она остро ощущала родство их поэтических душ. Он внимательно вчитывался в строки ее новых произведений, которые получали искренний отклик в виде уместного конструктива или скромного одобрения. Она с жадностью вчитывалась в строки его повестей и рассказов, угадывая в рассказчике того самого, который скрывался за флером не принимаемой ею реальности.
Она осознанно дорожила общением с ним, бережно пакуя эту вазу из горного хрусталя в защитную пленку безграничного уважения, женской нежности и благоговейного трепета, выверяя перед отправкой письма каждое слово, будто осторожно нанизывая гладкий жемчуг на связывающую их невидимую нить.
Она боялась показаться навязчивой, намеренно делая длительные паузы в их общении. Боялась быть неправильно понятой, даже отчасти стыдясь своих неуклюжих попыток выразить хотя бы сотую долю того с трудом объяснимого чувства, которое испытывала. Аккуратно возобновляла переписку, опасаясь, что ответ будет продиктован только природной деликатностью и привычной вежливостью.
Она чувствовала себя под его пронзительным взглядом и в общении с ним другой – той, которой она себе нравилась когда-то, похожей на музу или фею. Его благотворная энергетика возрождала все вокруг – и она не стала исключением. Осознавая это, она начинала корить себя за форменный эгоизм: позволительно ли отнимать у занятого человека драгоценные минуты его времени только потому, что этого требует ее душа, истосковавшаяся по свежему ветру и ласковому солнцу?
Его по-военному краткие и точные ответы на ее письма причиняли почти физическую боль, словно от осколков разбивающейся вазы – в эти моменты она остро осознавала свою никчемную назойливость. Вновь перечитывала старые письма, будто вслушиваясь в бархатный баритон его голоса, впивалась с жадностью глазами и душой в его прозу и снова видела перед собой этот взгляд – полный нежности и добра, излучающий благотворный свет неиссякаемой жизненной силы и творческой энергии. И долгожданного вдохновения.