Принятие августа

Когда убывает август, в неспешный вечер,
увязая в силках из чернильных и блеклых дней, —
понимаешь: нам друг у друга выигрывать нечего.
У неба на нас свой подстрочник — ему видней.

Зарываясь в защиту, безропотно делим будни,
доверяя глоток вины ветреным тополям.
Окончательный счет никому уже не подсуден —
он о том, кто прощен, потому что прощал и сам.

Я умею молчать, укрывая от птицелова
нитевидный пульс под крылом, обретая покой.
Онемевшая сойка забыла значение слова,
что когда-то горело над черной еще водой.

Твой упрек долетает, но морок обид ничтожных
рассыпается в дым на условной моей меже.
Я стою у окна. Рассветает. Наверное, сложно
уязвимым назвать того, кто не судит уже.

Не просить, не пугаться, не помнить весла у края,
там, где лодка осела в бесхозной сухой пыли,
прорастая наотмашь, наощупь, границ не зная, —
дикой травой-спорышом под плодами земли.

И когда уползают холодных теней узоры,
остается лишь то, что весомо и без прикрас:
только августа выдох — белым окрылием шторы
и ничем не подкупный исходный свидетель в нас.