Русалочья память

Им снится берег, где оливы роняют тень на жёлтый прах,
Где волны бьют неторопливо в изъеденный прибоем мрамор.
Где воздух густ от звона цикад и соли,
А нимфа может хохотать и петь, не чуя в теле боли.
Но сон дрожит и рассыпается росой —
И нет Эллады за речной косой.

Встают они с речного ложа в холодной, илистой воде,
И первая мысль: «Где я?» — а после: «Быть беде».
Осока режет бледные запястья,
А вместо смеха — только сны о счастье.
И день за днём, и год за круглым годом,
Они ведут свой пляс над тёмным плёсом-сводом.

Вплетают в пряди кувшинки тугие,
Поют — не песнь, а звуки береговые.
Где вместо слов — шипенье камыша,
Где в каждой ноте север, а не южная душа.
 
И смотрит та, что старше всех и строже,
На отраженье: «Боги, кто же мы? О боже.
Ужели я та самая Даная,
Что Зевса приняла, от счастья замирая?
Теперь же — тина, ряска да мальки,
И пальцы в стылом иле — не легки».

Но хоровод не остановишь плачем,
И каждая глядит с лицом незрячим.
Туда, где за рекой чужая даль,
Где не нужна ни песня, ни печаль.
 
А здесь — води, води свой вечный круг,
Пока вокруг одни тростник да луг.
Пока вода черна и недвижима,
А память о былом неисцелима.

Темнеет рано. Первый лист кружится.
Вода густеет. Каждая боится.
Что скоро лёд проклюнется у дна,
Что встанет шуга, стынью холодна.
 
Что в полыньях придётся зимовать —
И в тесноте дышать, и забывать,
Себя, свой облик, прошлые столетья,
Пока метут над речкой снег и ветви.

«Ты помнишь, — шепчет младшая сестре, —
Тот мрамор, что белел на острие.
Давно исчезнувшего мыса?
И мы плыли, не ведая эскиза.
 
Судьбы, что нас загонит в эти воды,
Под эти хмурые, скупые небосводы?»
Сестра молчит. Намёком — лишь волна,
И в ней — тоска, что всем им суждена.

Но зимний день сменяется весной,
И полыньи уходят вниз, на донный.
Глухой покой. И снова хоровод,
И снова память горькая грызёт.
 
Уже не танец это, не служенье,
А просто долгих дней круговращенье.
Где каждая, свой обережный круг,
Творя над гладью, прячет свой испуг:
 
За детьми присмотреть, чтоб не утопли,
За рыбака молиться в мокрой пакле.
За бабу, что пришла полоскать лён, —
То не Гекаты сумрачный закон.
То не Артемиды призыв охотный,
А просто быт, речной, полуболотный.

И гордый профиль сгладила вода,
До скул славянских. Нет теперь следа.
Той красоты, что дышит и ликует,
Тут красота — кто больше протоскует.
Кто глубже спрячет в омуте глаза,
Кто знает: скоро первая гроза.
Потом — жара, потом — опять морозы…
И вяжут, вяжут белые берёзы,
Венки, что сносит медленной водой,
И нет судьбы другой. И нет другой.