Двенадцать губерний Кайхо. 1 часть

.




Для сборника: СУОМСКИЙ АЛЬБОМ



Цикл: ДВЕНАДЦАТЬ ГУБЕРНИЙ КАЙХО


ГУБЕРНИЯ УУСИМАА

«В поисках истинного происхождения названия Munkkiniemi я перечитал множество старых документов и пришёл к выводу, что ответ скрывается не в истории монахов Падизе, а в очертаниях скал этого мыса, которые напоминают фигуры монахов, склонившихся в молитве. Мне известно, что некоторые исследователи связывают название с именем человека по прозвищу Munkki, который владел землёй в этом месте, и что в старых шведских документах мыс именовался Munxneby, что может указывать на что угодно – от личного имени до диалектного искажения, однако я склоняюсь к версии, которая соединяет и то, и другое, поскольку каждое название, как и каждый человек, имеет не одну, а множество историй, и все они, переплетаясь, образуют ткань, которую мы называем культурой» (Аулис Ринне, «Топонимы Хельсинки», 1924)

 
МУНККИНИЕМИ. МОНАШЕСКИЙ МЫС

Сырая хвоя – ладан этих мест.
Монахи носят каменные ризы.
Уносят вдаль береговые бризы
За горизонт молитвенную весть.
И хоры волн, поющих катехизис,
Пытаются меж трещин-строк прочесть
Пророчества, что начертал норд-вест
Сто тысяч лет назад на этом мысе.

И возвращаются на глубину,
В свою же собственную тишину.
И непонятно: духи ли, монахи
Всё в тех же серых рубищах-рубахах
В рыбацкой лодке… Бьётся с двух сторон,
Лосось в сетях утраченных времён.


«Я люблю гулять по Мунккиниеми в тёплые летние вечера, когда солнце опускается в море и окрашивает воду в такие оттенки золота и меди, что кажется, будто художник, уставший от красок, решил написать свой последний этюд прямо на небе. На мысу, который когда-то принадлежал монахам-цистерцианцам, а теперь становится одним из самых престижных районов Хельсинки, ещё можно встретить остатки старой Финляндии, которую мы так любим – с её деревянными домами, спрятавшимися в тени вековых сосен,  с её тишиной, которую нарушает только крик чайки или шум трамвая, идущего по Хуопалахденти, – и каждый раз, когда я поднимаюсь на холм, откуда открывается вид на Лауттасаари и Эспоо, я чувствую, что  мыс, который я вижу каждый день, на самом деле никогда не бывает одним и тем же, потому что он – моё ожидание, которое зависит от света, от ветра, от времени суток, от того, какое у меня настроение, и я ухожу отсюда с чувством, что сегодня я увидела что-то такое, что не увидят те, кто придёт завтра, потому что закат не повторится, и свет не повторится, и мыс не повторится.» (Эйла Маттила, «Женский взгляд на столицу», 1923)


ГУБЕРНИЯ ТУРКУ-ПОРИ

«Позавчера я познакомился с одним стариком, который родился на маленьком острове Нягё в архипелаге и всю свою жизнь, за исключением двух лет, проведённых в Хельсинки, провёл здесь, глядя на море и слушая ветер. Он рассказал мне, что, когда он был мальчиком, на его острове жило пятнадцать человек, а теперь остался только он, и он ждёт, когда его заберут на материк, но не хочет уезжать, потому что здесь, на этом камне, он знает, куда дует ветер, а там, в городе, он будет слышать только шум, и этот шум будет казаться ему ложью.» (Эйно Хаутала, Островная история, 1912)


АРХИПЕЛАГОВОЕ МОРЕ

Роз лепестки в закате? Острова?
Не сосчитать и не окинуть взглядом.
Кривые сосны слушают ветра
Как ученицы за гранитной партой.
И без названий тысячи проток
Напоминают руны Калевалы.
А облака, приняв их за причалы,
Швартуются у каждых восьми строк.

У чисел нет души – одна тоска.
И что ни чайка на камнях – свеча,
Зажжённая пред тьмой лучом заката.
И тлеющий чуть свет – не долг, а плата
За то, что можно всматриваться в даль
С безжизненной тропы, со скал горбатых.


«Я смотрю на закат, который умирает на воде, и вижу, как лучи солнца касаются сорока тысячи островов, превращая их в золотые игрушки, в которых, кажется, нет ничего, кроме света; но когда свет уходит, острова становятся серыми и суровыми, как лица старых рыбаков, которые сидят у своих хижин и смотрят в пустую даль, и я понимаю, что этот край – не для тех, кто ищет красоту, а для тех, кто умеет ждать и не бояться тишины, потому что здесь, в этой тишине, слышен не только ветер, но и то, что скрыто под водой – память о тех, кто ушёл и не вернулся.» (Хели Ринтала, зз сборника «Волны и слова», 1918)



ГУБЕРНИЯ ХЯМЕ


«Я стоял на мосту, перекинутом через водный ров, и смотрел на серые стены, которые, казалось, росли прямо из воды, и в воде, в отражении, я видел не только камень, но и время, которое, подобно воде, омывает эти стены уже шесть столетий, и в каждой трещине я читал историю народа, которая началась задолго до того, как он научился записывать свои имена и считать свои годы; говорят, что замок был заложен шведами после крестовых походов, но я думаю, что он всегда был здесь, что камни эти помнят ещё те времена, когда языческие жрецы приносили дары духам озера, и только потом пришли рыцари и монахи, чтобы перестроить капище в крепость, а крепость – в тюрьму, но дух места остался тем же, и сегодня, когда я смотрю на эти стены, я вижу не только выщербленные кирпичи и гранит, но и тех, кто строил их, кто жил в них, кто умирал за них, и тех, кто томился в их подземельях, и все они, как отражения, сливаются в единый образ, который невозможно разложить на составляющие.» (Ханнес Халонен. «Сердце Тавастии» / журнал «Suomen Kuvalehti», №12. 1911)


ЗАМОК

Два голоса, две вечности, две правды…
Свет, ставший бременем, а тьма – мостом
Навек соединённые в одном,
Звенящем ледяной печалью камне.
Не замок – зверь, чья вековая память
Густеет белым в чёрном, став крылом
Сороки, приносящей весть о том,
Что лечит раны сердца, чтоб вновь ранить.

Вода во рву чернее глаз старух,
И башни замка напрягают слух,
Ловя свершающих во сне побеги
К истлевшей возле тёмных стен Омеге,
Заковывая в цепи стоны их
В две вечности по серым дням витых.


«Когда я подошёл к замку со стороны озера Ванаявеси, я был поражён тем, как гармонично сочетаются в его стенах гранит нижних ярусов и кирпич верхних, создавая впечатление, что замок растёт из земли, как дерево, корни которого – это камень, а крона – это кирпич; я знал, что нижняя часть была построена первой, в конце XIII века, и что кирпичные надстройки появились позже, в XV веке, но глядя на эту стену, я не думал о времени, я думал о том, как люди, которые строили это, были уверены в том, что они строят на века, и как они были правы, потому что замок стоит, и будет стоять, когда нас уже не будет; я провёл рукой по граниту, и он был холодным, а кирпич – тёплым, как будто два разных времени встретились в одном месте, и в этой встрече я чувствовал не противоречие, а единство, которое создаётся не силой, а временем.»  (Лаури Харью. «Окна в прошлое» / журнал «Nuori Suom», №6. 1909)

«Я приехала в Хямеэнлинну в серый осенний день, и замок казался мне не столько крепостью, сколько тенью крепости – серой, тяжёлой, нереальной. В этой нереальности я чувствовала что-то такое, что не могла объяснить словами, что-то, что было связано с тишиной, которая царила в его стенах, и с той историей, которая была скрыта за ними. Мне рассказывали, что в 1837 году здесь открылась тюрьма и что в главном здании содержались женщины, осуждённые за различные преступления,  за убийство своих детей или за аборты, и, стоя у рва, я представляла себе их лица, их руки, их взгляды, устремлённые на эту воду, и я думала о том, что эти стены, которые когда-то защищали от врагов, теперь стали защитой от мира –  защитой, которая душит; и в этой духоте, в этой тяжести, я чувствовала что-то общее между мной и теми женщинами, потому что мы все, в той или иной степени, заключены в свои собственные стены, и только время, как вода, может размыть их.» (Кайса Рантала, рассказ «Стены молчат», 1919)

«Водный ров, который окружает замок с южной и восточной сторон, был вырыт в 1770-х годах по проекту Акселя Магнуса фон Арбина, который планировал превратить средневековую крепость в бастионное укрепление; стены рва сложены из природного камня без раствора, а вода в нём соединяется с озером Ванаявеси, создавая замкнутую систему, которая в некоторые годы выходит из берегов, заливая прилегающие луга; я слышал от старых жителей города, что под водой, на дне этого рва, покоятся предметы, выброшенные заключёнными в моменты отчаяния, и что иногда, когда вода особенно прозрачна, можно увидеть на дне что-то блестящее –  может быть, монету, может быть, пряжку, а может быть, только отражение солнца в водной зыби»  (Эйно Кауппинен, «Вокруг Хяме-линна» / «H;meen Sanomat», 14 июня 1917)


ГУБЕРНИЯ САВО 

«Ранним утром, когда город ещё спит, а озеро покрыто лёгким туманом, который постепенно рассеивается под первыми лучами солнца; здесь, на высоте, я чувствую себя не наблюдателем, а частью этого пробуждения, частью этого света, который медленно заливает холмы и долины, превращая их в сказочные картины; я вижу, как дым поднимается из труб, как просыпаются люди, как начинается новый день, и я думаю о том, что этот холм, этот Пуйо, – свидетель всех наших надежд и разочарований,  старый друг, который ждёт, когда мы придём и посмотрим на мир с высоты, чтобы понять, что все наши заботы – лишь тени, которые тают на солнце.» (Юхани Ахо, из литературных описаний Пуйо (цитируется в исследовании Анне Хювяринен), 1880-е)

«Когда я стою на вершине Пуйо, мне кажется, что я нахожусь на Вавилонской башне, откуда открывается вид на весь мир, но этот мир не чужой, не враждебный – это мой мир, мир, который я знаю и люблю, и в этом знании есть что-то такое, что делает меня сильнее; я смотрю на озеро, на леса, на поля, и я понимаю, что эта земля –  часть нас, и мы – часть её, и когда я спускаюсь с холма, я уношу с собой этот свет, этот простор, эту свободу, которую можно найти только здесь, на высоте, где небо и земля встречаются, и где душа может дышать полной грудью, не боясь, что её кто-то осудит.» (Минна Кант, Вавилонская башня Пуйо из литературных описаний Пуйо (цитируется в исследовании Анне Хювяринен), 1880-е)


ПУЙО

Дым обвивается вокруг меня,
И шепчет мне: «Ты тоже станешь дымом.
Ты тоже будешь над холмом висеть
и ждать, что кто-то вспомнит о тебе
и назовёт твоё однажды имя».
Дым обвивается вокруг холма,
От взглядов пряча розовые дали
В густую серость дней, в глухую хмарь.

Воспоминание – пути начало,
Не первый робкий шаг, не взмах весла,
Утробная, верительная мгла 
И свет, что из неё выносит скалы,
И поднимает к небесам причалы,
Когда в лёд превращается вода.


«Я шёл по дороге, которая вела к Пуйо, и вокруг меня простирались поля, ещё дымящиеся после огненно-подсечного земледелия, и этот дым, смешиваясь с утренним туманом, создавал мистическую атмосферу, в которой я чувствовал себя путешественником во времени, перенесённым в те дни, когда эти земли только начинали осваиваться; дорога была нелёгкой, колея глубокой, и я понимал, почему путеводители советовали приезжать на Пуйо до или после середины лета, чтобы не видеть дым, который окутывал вид, но именно этот дым, эта связь с древним способом обработки земли, напоминал мне о том, что эта красота не была дана нам даром, она была создана трудом, и в этом труде – наша история, наша связь с этой землёй, которая глубже, чем любая башня.» (Ээро Линтунен, «Через подсеки к небу», 1905)




.