Кольцо из топи

На краю Карельского топкого болота, где клюква растет размером с ноготок, жила-была лягушка не первый год. Да непростая то была лягушка. Заколдовала её старая ведьма Сюльви за то, что гуляла девица по лесным угодьям хозяйки да пела птицам песни дивные. Позавидовала старуха нежному голосу, обернула красавицу квакушкой болотной и прокляла: «Быть тебе тварью скользкой, покуда человек тебя не приласкает и не станет он тебе мужем».

Сколько людишек по кочкам ни ступало — никто ту лягушку не примечал. Мимо шли, сапогами грязными воду мутили. Но сегодня пришёл на болото парень молодой, Пашка-кузнец. Сел под старый дуб плакучий, жалуется ему, словно живому:
— Эх, гиблое моё дело. Полюбил я без ума дочку мельника, Анну. Краше её во всей деревне нет. Хочу её в жоны себе, да руки от страха дрожат.

Выронил вот кольцо венчальное отцовское прямо в трясину.

А тут лягушка прыг — и цап его колечко передними лапками! Поднял Павел зверюшку, погладит мокрую спинку и говорит:
— Спасибо тебе, лягушка-квакушка, спасла обручение. Чуть память о батюшке в грязь не кануло.

От ласки той кожа лягушачья затрещала, слезла клочьями, и встала перед ним девица красоты невиданной. Стоит Дарья нагая, свет от солнца ловит. Рухнул тут же Пашка на сырую мшистину, дар речи потерял. Снял с себя рубаху посконную длинную, протягивает ей, глаз поднять боится.

Улыбнулась Дарья:
— Спасибо тебе, добрый молодец. Спас ты меня от заклятья ведьминого. Дарья меня зовут.
Пашка только мычит, зубами дробь выбивает:
— А я… это… Пашка. Выходи за меня замуж!
И сам слезы рукавом размазывает, потому как сердце правду чует: беда пришла. Знала Дарья условие старой карги, знала, что муж нужен для спасения, но видела она уже, как страдает кузнец. Согласилась Дарья выйти за него замуж. Но вскоре поняла всё. Ночами Павел в подушку плачет, а днём ей улыбается через силу, цветы полевые носит, слова ласковые шепчет, а сам всё на дорогу смотрит, где Анна ходит. Не любовь это была, а морок сердечный.

Лежит ночью Дарья, слушает, как муж крепко спит. Поняла она, что так он до весны угаснет. Сняла тихонько кольцо с пальца, положила мужу на подушку, накрыла одеялом и ушла обратно в топь. Идёт по лесу, песни свои красивые напевает, чтобы птицы заслушались, а сама слезами умывается.

Тут-то Сюльви ей навстречу и выходит. Узнала Дарью, осерчала пуще прежнего:
— От мужа сбежать вздумала? Так привыкай к новой шкуре!
Хлестнула прутом ивовым — и обратилась Дарья в змею скользкую. Кольца чешуйчатые холодом отдают. Усмехнулась ведьма гнилым зубом:
— Навсегда тебе ползать, человечьего тепла не знать, — и растворилась в тумане.

Проснулся Павел — будто камень с души свалился. Дышится легко, пелена с глаз сошла. Посмотрел кругом — жены нет, а на подушке кольцо лежит. Всё понял кузнец. Оделся наскоро. Бежит к дому Анны, душа горит.

Подкрался к окошку, а там свеча теплится. Пригляделся — милуется его ненаглядная Анна с конюхом Прохором, смеются над чем-то. Развернулся Пашка, побрёл домой, под ноги не глядя. Впервые задумался: любил ли он красоту чужую или просто голову вскружило? Пришло к нему горькое осознание: Дарья собой ради него пожертвовала, свободу свою сгубила, а он, слепец, этого даже не разглядел.

Вернулся он в дом , запалил факел из палки да бересты, схватил со стены топор наточенный. Побежал назад на болото. Всех лягушек перецеловал, всех жаб перебрал — нет тут Дарьи.

Двинулся тогда Пашка к избе ведьмы. Крадётся сквозь можжевельник, слышит — кошка мяукает, чугунки скребут. Подполз к оконцу, глядит: варит Сюльви ядовитое зелье в котле. Рассказывает она коту чёрному, как Дарью извела и где она осталась — под корнями кривой сосны на сухом болоте.

Закипела в Пашке кровь. Думал дверь плечом выбить, да вовремя одумался — глупо это, ведьма и его обратит. Залёг он в кусты, дождался глухой ночи. Когда захрапела ведьма на печи, встал он тихо. Обложил сухостоем и корой берёзовой дом снаружи. Поджог со второго раза — поднялось пламя синее, адское, какого раньше лес не видывал.

Выпрыгнула чёрная кошка в окно, хвост трубой. Проснулась Сюльви, метнулась к двери, а там Пашка стоит, ногами землю упер, спиной выход держит, лицо огнём освещено. Взвыла ведьма, сизым дымом в трубу вылетела — только запах серы остался.

Побежал Павел искать жену. Уже заря макушки елей позолотила. Нашёл он её под кривым деревом — лежит змея-медянка, чешуя потускнела, дыхания почти нет. Завернул бережно в рубаху свою, принёс в свой домик у озера. Положил на лавку, рядом чашу с ключевой водой поставил.

Отошла Дарья от жара, сбросила кожу змеиную, снова стала красной девицей. Открывает глаза — пахнет в доме ухой, калитками ржаными с пшеном. Сидит Пашка на коленях у лавки, головы не поднимает. Говорит хрипло, каждое слово весом золота:
— Прости меня, Дарьюшка. За дурь мою пустую прости. Выходи за меня замуж теперь по правде, по сердцу моему чистому. Не потому что чары велят, а потому что дышать без тебя невмочь.

Улыбнулась Дарья, взяла его лицо в ладони:
— Муж мой, зачем спрашиваешь? Мы уж с тобой венчанные, жизнью одной повязаны.
Надел он ей кольцо на палец тонкий, и стали они жить-поживать. После того как ведьма сгинула, вздохнула деревня полной грудью: ветра теплее стали, рыба в озере клевать начала, хлеб пышнее поднялся. Родила Дарья двух дочерей-близняшек синеглазых да сына-наследника. И зажили они так счастливо, что само Северное сияние над их крышей чаще обычного плясать стало.