Ночная география

Ночь входит в окно, как суровый инспектор,
и звёзды считает, и трогает пыль.
На площади ветер — слепой архитектор —
возводит из листьев непрочную быль. 
Фонарь над дорогой качается косо,
царапая светом кирпичный фасад.
И время, лишённое крови и спроса,
идёт, не умея вернуться назад. 
Куда ему деться? Вокзальные своды
давно научились прощаться без слёз.
У всех расставаний одни переводы
с наречья надежды на прозу колёс. 
В купе, где стакан серебрится в подстаканнике,
мелькают поля, как чужие года.
Здесь каждый попутчик — посол и изгнанник,
не знающий сам, из какого «туда». 
А город остался за чёрной рекою,
где башня часов коротает свой срок,
где дом, словно пёс, за закрытой рукою
хранит твой давно позабытый порог. 
Когда тишина пересчитывает списки
и ночь предъявляет свой каменный счёт,
глоток воды между глотками виски —
единственный мост, что ещё не сожжёт. 
Единственный довод в защиту гортани,
которой положено звать и молчать;
короткая пауза между мирами,
где нечего помнить и не с кем начать. 
Стакан отражает подобие неба —
кривую луну, потолочную тьму.
И кажется: жизнь — это корочка хлеба,
которую Бог оставляет кому 
случайно, второпях, на краю мирозданья,
где холод исправно несёт караул,
где вещи сильнее людского сознанья:
стол пережил нас, а шкаф не уснул. 
Он помнит ладони, пальто и перчатки,
духи, табачок, торопливое «впредь».
У мебели память точнее печатки:
она не умеет ни лгать, ни стареть. 
А мы исчезаем. Сперва из прихожей,
потом из альбома, затем — из речей.
И имя становится звуком, похожим
на скрип отворённых не нами дверей. 
Но где-то у моря, на белом балконе,
соль сохнет на камне, как Божья слеза.
Там чайка висит в голубом небосклоне,
как белая скрепка, скрепившая «за» 
и «против»; как знак, что пространство согласно
принять нашу тень, но не знает зачем.
Над морем бессмертие пахнет прекрасно —
йодом, железом и горечью схем. 
Там волны приходят с упорством закона,
стирая следы и границы имён.
И каждая — белая речь Посейдона,
которую берегом глухо прочтён. 
Прочтён — и забыт. Потому что природа
не держит обиды, не пишет долгов.
Ей чужды и жалость, и наша свобода,
и тесная музыка наших шагов. 
А всё-таки утром, когда на паркете
рассеянный луч обретает длину,
становится ясно: мы жили на свете
не только затем, чтобы кануть ко дну. 
Мы жили, чтоб чашка хранила тепло нам,
чтоб снег за окном превращался в строку,
чтоб сердце, подобное старым часам,
ещё различало ладонь на боку. 
Чтоб слово, сорвавшись с привычной орбиты,
могло долететь до чужого стола;
чтоб чьи-то давно позабытые быты
душа, как свечу от свечи, зажгла. 
Пускай небеса холодны и безлики,
пускай календарь облетает со стен —
есть голос, идущий сквозь шум и улики,
не требуя платы, наград и замен. 
И если однажды под утро, без стука,
войдёт пустота и присядет у ног,
скажи ей: разлука — всего лишь наука
читать расстояние слева направо, как Бог. 
Потом отвернись.
За оконною рамой
рассвет уже пробует золото крыш.
И мир, оказавшийся старой программой,
запустится снова — пока ты молчишь.