Подарок старого Петра

В деревушке глухой на самом берегу Белого моря, средь серых скал мхами покрытыми, жили-были дед Пётр с бабкой Люсей. Дед Пётр был помором потомственным, мореходом знатным. На своей ладной шхуне «Чародейке» он хаживал за треской да беломорской сельдью, а помогали ему верные матросы — Васька Рыжий да Митя Хмурый.

С утра пораньше растопила бабка Люся печь, замесила тесто ржаное, приготовила румяных карельских калиток с картошкой. Достала туесок с морошковым вареньем, глянула в оконце мутное на свинцовую воду и говорит:
— А возьми-ка ты меня, Петруша, нынче с собой? Старость не радость, всё у печи стою да во двор смотрю, тебя поджидаючи. Хоть напоследок ветром солёным продует, как в юности с тобой  гуляли.
Усмехнулся дед в бороду седую, ус подкрутил:
— Эк тебе, Люська, на старости лет взбрело! Куда я тебя, старую, потащу? Укачает, греха не оберёшься.
А она ему отвечает:
— Не отговаривай, Петь. Хочу с тобой рядышком постоять, молодость нашу вспомнить. Надоели мне ухваты да горшки.
Крякнул дед, махнул рукой. Чего с женой спорить?
— Ладно уж. Одевайся, коли так приспичило.
Собрались они быстро. Набрали сухарей, рыбы вяленой, воды пресной в бочонке. Оделись тепло: Люся —  в шубку меховую, дед — в кожан штопаный. Матросы их уже на пристани дожидаются, снасти проверяют.
Как увидали Петра с бабкой, Васька Рыжий Митьке локтем толкает:
— Гляди, дурная примета. Бабу хозяин на борт тащит. Быть беде, Митька.
 Море такого не любит.
А Митя парень суровый, рассудительный, только сплюнул через левое плечо:
— Брось ты свои суеверия кабацкие, Вася. Сколько раз ходили — ничего не было. Рыбы набьем полные трюмы, чай допьём — и домой. Помогай лучше вещи заносить.
Занесли они узелок бабкин, помогли ей на палубу взойти. Оттолкнули кораблик от берега. Заплескалась вода тёмная о деревянный бок.

Плывут. Ветер попутный, хороший. Стоит Люся у борта, держится крепкими руками за канат, смотрит на мужа своего ясными глазами — словно сорок лет назад, когда он её впервые на вечёрки позвал. Седые кудри из-под платка ветер треплет, лицо морщины тронули, а глаза-то молодые, счастливые. А дед Пётр штурвал крутит, улыбается украдкой.
Только Васька тем временем под мачтой сидит, фляжку достал. Хлебнул браги забористой, осоловел, икать начал. Дед его кликнул паруса подтянуть — тишина. Подошёл Митя, трясет его за плечо:
— Василий, очнись, работать пора!
А тот сквозь пьяную дремоту мычит:
— Иди ты... говорил я тебе, Митька, нет добра от бабы на судне. Вот оно, началось...
Тут небо в одночасье затянуло. Туча чёрная, тяжелая, прямо из-за острова выкатилась. Закружился ветер злой, завыл в вантах. Поднялась волна высокая, стеной встала. Начался шторм такой, какого старики и не припомнят. Кидало маленькую шхуну щепкой. Как ни старался старый Пётр удержать судно, как ни кричал на сонного Ваську — стихия оказалась сильнее. Сломало главную мачту, лопнул парус. Выбросило корабль могучим валом на острые камни маленького безымянного островка.

Тряхнуло так, что душа в пятки ушла. Но повезло — живы все остались, лишь синяками отделались. Спустились на мокрый песок. Огляделись: кругом одна вода кипит, туман клочьями ползет, а позади их кораблик жалобно скрипит, днищем по камням елозит.
— Ну вот тебе и приключения, старая, — смеётся дед Пётр, хоть губы синие от холода. — Говорил же, не пожалеешь!
— Ой, зря я с вами пошла, беду накликала! — всплеснула руками Люся, но тут же сама себя оборвала. — Да брось ты эти глупости, Петь. Не первая гроза на нашем веку.
Меж тем протрезвел окончательно Васька. Продрал глаза, оглядел разбитый нос корабля, увидел рядом бабку, вздохнул тяжко да ка-ак расхохочется:
— Что я говорил?! Я ж вам, дурням, талдычил! Где баба ступит — там и беда!
Не стерпел Митя такого нахальства. Подскочил, отвесил пьянчуге звонкий подзатыльник, аж эхо по скалам пошло:
— За язык свой поганый получи! Марш доски латать, пока совсем не утопли!
И пошли они с Васькой пробоины смолой да паклей конопатить, дыру в борту заделывать. Работа грубая, мужицкая.

А дед Пётр руку жене своей шершавой взял, сжал легонько пальцы костлявые. Вывел её подальше от шума ремонтного, где прибой берег точит. Идут они вдоль кромки воды. Вокруг буря воет, песок серый столбом поднимает, волны выше человеческого роста на гранит обрушиваются с пушечным грохотом. Холод собачий, брызги ледяные. А им хоть бы что. Идут плечом к плечу, ногу в ногу, словно по летней тропинке в лесу гуляют.
Остановился Пётр, заглянул Люсе в глаза:
— А помнишь, обещал я тебе целый остров подарить? Своими руками привезти и сказать: владей, Людочка.
Засмеялась бабка тихо, будто колокольчик серебряный под водой звякнул. Прижалась щекой к его бороде, а щёчки-то её морщинистые румянцем изнутри осветились, теплом согрелись.
— Как не помнить, Петь. Я тогда молодая была, глупая, верила всему. Думала, обманываешь.
— Сойдёт ли тебе такой островок, Люсенька? — обвёл он рукой вокруг. — Каменный, голый, ветра одни. Ни сада, ни дома крепкого.
Обхватила она его шею обеими руками, целует в колючую щеку:
— Так уж и быть, пойдёт. Лишь бы ты рядом стоял. Мой это теперь остров.
Поцеловались они крепко, по-молодому, глубоко вдохнули воздух морской и пошли вдаль по берегу, скрылись за большим серым валуном.

Никто не знает, чем та история закончилась. То ли переждали они шторм, да жить там остались, то ли рыбаки их позже подобрали. Только известно точно: стоит на том месте кораблик маленький, волнами побитый, мхом зелёным поросший. А чтобы другие суда об те же рифы не разбивались, поставили на самой высокой скале маяк красивый. Светит он теперь далеко.
Многие мимо того островка проплывают, сети свои закидывают. И говорят старые рыбаки молодым:
— Видишь мыс острый? Это остров Людмилы. Или ласково, по-нашему — остров Люси. Там любовь свою старик Пётр навсегда причалил.