Легкое дыхание

Памяти Ильи Деревянко

На бугристом районном кладбище среди серых апрельских дней и холодного ветра, гремящего фарфоровым венком на проволоке «афганка», сделанной на зоне, стоит крепкий дубовый крест. На нём выпуклый медальон, а в нём лыбится гимназистка с живыми, дерзкими глазами. Это Оля Мещерская щерится нам всем. Коричневое платье, чернильные кляксы на пальцах, растрёпанная шобла волос на бегу, ей всё было ровно по барабану. Никто так не откалывал коленца на дискотеках, никто так с метелкой не носился голой вихрем по залу, ни за кем не увивались столько фраеров и гопников. Она поднималась в авторитете не по дням, а по часам, и её малинская слава гремела на всю округу даже до Москвы. Она была из тех фартовых девчонок, у которых жизнь катится как по маслу, пока в один прекрасный день её не дернули наверх к седой начальнице на ковер, в который потом и закатали. В теплом кабинете тянуло ландышами и жаром от электрического обогревателя «Самсунг». Начальница начала её пилить за взрослые прически, блатные гребни и туфли ценой в сто двадцать евриков, пытаясь приструнить: мол, рано тебе ещё по фене ботать, ты ж ещё мелочь пузатая. А Оля посмотрела на неё ясным, наглым глазком и спокойно выдала:

— Слышь, madame, самы ты гребень, заднеприводная, не в ту степь гребёшь: я уже по полной программе баба! И вмазал меня в это дело — знаешь кто? Кореш и сосед папаши, Алексей Михайлович. Прошлым летом на даче. Поломал мне целку. — А через месяц её шлепнули. Махнули. На вокзальном кипише среди толпы только что пришедшего поезда какой-то фраер из уркаганов попроще, левый казачий офицер из бригады Пуделя уложил ее со ствола в упор, переделанная мелкашка. Мусорам на допросе отдал её дневник. Там под датой 10го июля была расписана вся малина: как она осталась одна на хате, как кайфовала от солнца, как приехал этот хмырь Малютин, блатной мужик в возрасте с поседевшей бородкой клинышком и блатным одеколоном, как они шлындали под дождём, воображая себя Фаустом с Маргаритой, и как после того грязного поцелуя через шёлковый платок у неё перед глазами всё поплыло, лицо ей им закрыл и вдул. Поставил грязненький пистончик не через трусы.

Теперь на её могилку каждое воскресенье шагает классная дама. В черных лайковых перчатках и сетчатых чулках, с тросточкой-зонтиком и тайским загаром она отсиживает пару часов на морозце возле дубового креста с бутылкой «Столичной». По жизни одинокая, нашла себе отдушину, сохнет по этой истории, как по подельнице. Она думает об Оле, крутит в голове её словечки про женскую красу и про то самое неуловимое «лёгкое дыхание». А это легкое дыхание — гуляй-ветер-в-поле — снова улетело по миру. Растворилось в хмуром небе и свисте весенней стужи разных эзотерических акаш. Вернулось к своему Истоку.

И если услышишь весной возле дома
Тихий смешок за стеной в темноте,
Это не призрак и не чья-то погоня,
Дыхание той, что ушла налегке.

Она не лежит под холодным камнем,
Она между нами в пыли и в цветах,
Пока хоть один Человек вспоминает,
Оля Мещерская вечно жива.