Новое продолжение Адесских

Моша и Срули были мастерами на все руки — по крайней мере, сами так считали. Им поручили обновить площадь: положить аккуратную брусчатку, чтобы горожане ходили не по грязи, а по красивым камням. Прораб дал им план, махнул рукой: «Тут всё понятно, ребята, не подведите!» — и умчался на другой объект.

Моша покрутил бумажку, Срули почесал затылок.

— Тут линии какие-то, цифры… — пробормотал Моша.
— Ага, — кивнул Срули. — Видишь, тут жирным выделено? Значит, самое важное. А самое важное — это стена. Ясно же!
— Точно! — воодушевился Моша. — Стена — это надёжно. А брусчатка… ну, её и потом можно.

И они взялись за дело. К полудню уже выложили первый ряд кирпичей, к обеду — второй, а к вечеру стена гордо возвышалась посреди площади, прямая, крепкая и совершенно не нужная.

На следующее утро пришёл прораб. Постоял, посмотрел, потрогал стену, потом снова посмотрел на план, потом опять на стену.

— Ребята… а где брусчатка?
— Так стена же! — гордо сказал Срули.
— Мы сделали самое главное! — подхватил Моша.

Прораб вздохнул, сел на ближайший кирпич (который ещё не успел стать частью монументального творения) и тихо произнёс:

— На плане жирной линией обведён контур площади. Это не про стену. Это про то, где брусчатку класть.

Моша и Срули переглянулись.

— Ой… — сказал Моша.
— Ну, зато стена получилась красивая, — оптимистично добавил Срули.

Прораб только головой покачал. А стену потом прозвали «Местной стеной плача»: Моша и Срули стояли рядом и вздыхали каждый раз, когда проходили мимо. Зато теперь на площади точно никто не заблудится — стена служила отличным ориентиром.

Моша и Срули решили, что пора попробовать себя в торговле. На рынке места были дорогие, а у них в запасе нашлась целая коробка чего-то хрустящего — козинаки, которые тётя Люда дала «на пробу».

— Слушай, Срули, — сказал Моша, — козинак — слово гордое. Будем продавать как «гордые цацки»! Звучит солиднее.

— Точно! — подхватил Срули. — Цацки — это сразу про статус. Люди подумают: редкое, элитное, не для каждого.

И они развернули торговлю прямо у автобусной остановки. На картонке написали мелом: «Гордые цацки — только сегодня!».

Первой подошла старушка в платочке.

— А что это за гордые цацки такие? Дорого небось?
— Не-а, — улыбнулся Моша. — Для хороших людей — по специальной цене. Хрустящее, натуральное, статусное!

Старушка взяла одну штуку, надкусила… и вдруг заулыбалась:
— Да это ж козинак! Как в моём детстве! Дай ещё два, сынок.

Потом подошёл парень в модной куртке, посмотрел на надпись, нахмурился:
— «Гордые цацки»? Это что, какой-то новый стритфуд? Типа тренд?
— Именно! — уверенно кивнул Срули. — Эксклюзив. Только у нас.

Парень купил сразу пять штук «для сторис».

А потом пришла хозяйка кондитерского цеха тётя Зина — та самая, что знала все рецепты в округе. Она глянула на картонку, потом на Мошу со Срули, и расхохоталась:
— Ну вы даёте! «Гордые цацки»… Да это обычные козинаки!

Моша смущённо почесал затылок:
— Ну, мы хотели, чтобы звучало красиво…
— Красиво — это когда честно, — сказала тётя Зина, но всё равно купила полкоробки: — Зато вкусно.

К вечеру от «гордых цацек» не осталось ни крошки. Моша и Срули пересчитали выручку и вздохнули с облегчением:
— Вроде и не обманули никого… просто чуть-чуть переименовали.
— Зато теперь знаем, — добавил Срули, — что главное не название, а чтобы хрустело как надо.

Муше и Срули всегда мечтали о великих приключениях.

— Надо куда-то рвануть, — заявил Муше, размахивая картой, которую он нашёл в старой коробке из-под чая.
— А давай в Турцию! — воодушевился Срули. — Там тепло, там кебаб, там всё другое!
— Но между нами и Турцией — Чёрное море, — задумчиво почесал затылок Муше.
— Ну и что? — махнул рукой Срули. — Мы же мастера! Мы всё можем!

Они соорудили «судно» из надувного матраса, двух вёдер (одно — как штурвал, второе — на всякий случай), старой двери и верёвки, которая, по мнению Срули, «всё скрепит и придаст конструкции морской дух». Муше добавил для надёжности ещё и гитару — на случай, если придётся развлекать дельфинов.

Отплывали на рассвете. Море было спокойным, чайки смотрели на них с подозрением, но Муше и Срули этого не замечали.

— Полный вперёд! — выкрикнул Срули и ударил ведром по воде.
— Держи курс на восход! — важно сказал Муше, хотя солнце уже вовсю светило сбоку.

Первые два часа всё шло неплохо: матрас не сдувался, дверь держалась, а вёдра исправно выполняли свои роли. Муше даже сочинил песню: «Мы покоряем волны, мы — герои морей, даже если не знаем, куда плывём скорей!»

Но к полудню море решило, что шутки кончились. Поднялся ветерок, потом волна, потом ещё волна… и ещё. Матрас начал вести себя как упрямый осёл — не туда, куда гребли, а туда, куда ему хотелось.

— Муше, мне кажется, мы кружимся! — закричал Срули.
— Не может быть! — возразил Муше. — Мы строго по курсу… ну, примерно…

К вечеру они всё-таки увидели берег. Тёмный, далёкий, но настоящий.

— Турция! — заорал Срули так громко, что даже чайки улетели подальше.
— Мы сделали это! — прошептал Муше, у которого от усталости дрожали руки.

Вылезли на песок мокрые, потрёпанные, но гордые. И тут к ним подошли двое в форме.

— Документы, пожалуйста, — вежливо, но твёрдо сказал один.
Муше и Срули переглянулись.

— У нас… э-э-э… карта из коробки из-под чая, — робко протянул Муше.
Срули попытался добавить:
— И гитара! Для культурного обмена!

Пограничники переглянулись, потом один из них тихо рассмеялся, а второй просто вздохнул:
— Вы где взяли этот «корабль»?
— Сами! — гордо сказал Срули.
— Это видно, — кивнул пограничник. — Ладно, давайте без приключений. Сейчас вас отвезут, высушат, дадут горячего чая, а потом разберёмся, как вы сюда вообще попали.

Так Муше и Срули «чекаутились» в Турции — не через паспортный контроль, а через волну, ветер и собственную отвагу. В местном отделении их напоили чаем, расспросили, посмеялись, а потом на микроавтобусе отвезли в ближайший городок, где им даже выделили комнату в гостевом доме — на пару дней, «чтобы пришли в себя».

На прощание тот самый пограничник, который сначала вздыхал, протянул им брошюру:
— Вот, тут про паромы. В следующий раз можно так.

Муше бережно взял брошюру, а Срули тихо прошептал:
— В следующий раз… только паром. И без гитары.

А вечером, сидя на веранде и глядя на спокойное теперь море, Муше сказал:
— Знаешь, Срули… приключение — это когда ты возвращаешься домой и можешь про него рассказать.
— Ага, — кивнул Срули. — А ещё лучше — когда тебя после него не считают сумасшедшим.

И они рассмеялись — потому что знали: эту историю они будут рассказывать ещё очень долго.

Маше и Срули как-то раз решили, что раз уж они столько всего перепробовали, пора заняться искусством.

— Надо не просто делать, а вдохновлять! — заявил Маше.
— Точно! — подхватил Срули. — Будем дирижёрами!
— А кем дирижировать? — задумался Маше.
— Да хоть морем! Море большое, солидное, ему тоже ритм нужен!

Так и родилась идея: «Дирижирование Чёрным морем». Срули смастерил себе палочку из ветки и куска фольги, а Маше взял в руки старый половник — он, по его мнению, «задавал более глубокий тембр жесту». Вышли они на прибрежные камни, встали красиво, ветер развевал волосы, чайки замерли в ожидании высокого искусства.

— Раз-два-три… И-и-и… море, дыши! — выкрикнул Маше и взмахнул половником.
Срули подхватил:
— Волна, не торопись! Плавно, с чувством!

И море будто прислушалось: волна накатила ровно, будто по такту, потом чуть задержалась, потом снова пошла. Туристы на пляже сначала просто смотрели, а потом кто-то даже зааплодировал.

Тут к ним и подошли бодрые туристы из Германии (Маше потом всё равно называл их «из Хермании» — ему так веселее звучало).

— Это перформанс? — спросил один турист, сияя улыбкой.
— Это дирижирование стихией! — важно ответил Срули.
— О, круто! — воскликнул турист. — Мы хотим это снять! И заплатим!

И правда: туристы достали деньги, дали Маше и Срули целую горсть монет и купюр, попросили «провести ещё один такт», сняли всё на телефон, а потом ещё и позвали друзей:
— Смотрите, настоящие дирижёры моря!

Маше и Срули вошли во вкус. Маше делал широкие, почти философские взмахи половником: «Море, будь величественным!» Срули щёлкал пальцами и шептал волнам: «А теперь чуть тише… да, вот так…»

К вечеру у них собралась целая публика. Кто-то хлопал в такт, кто-то снимал, а туристы из «Хермании» даже организовали мини-группу поддержки: выкрикивали «Браво!» и предлагали «сыграть на бис».

Когда солнце село, Маше устало опустил половник и сказал:
— Знаешь, Срули, дирижировать морем — это не то что кирпичи класть. Тут душа нужна.
— Ага, — кивнул Срули. — Зато платят бодрее.

А туристы напоследок вручили им открытку с видом моря и надписью: «Лучшим дирижёрам стихии!»

С тех пор, если кто-то спрашивал, чем они занимаются, Маше и Срули гордо отвечали:
— Мы управляем ритмом природы. И делаем это за аплодисменты и немного денег от бодрых туристов.

На следующее утро Маше и Срули снова вышли на свои «дирижёрские позиции» — на те самые прибрежные камни, где волны будто и правда ловили их ритм. В карманах позвякивали вчерашние монеты от туристов из «Хермании», а в душе теплилась надежда: сегодня соберут ещё больше, может, даже купят новый дирижёрский инструмент — хотя бы половник из нержавейки, а не из старого набора.

Маше торжественно поднял свой половник, Срули поправил палочку из ветки и фольги, и они уже собирались начать «концерт для моря с солистами-волнами», как вдруг рядом раздался строгий голос:

— А ну, прекратите этот цирк!

Они обернулись. Перед ними стоял мент — высокий, серьёзный, с таким взглядом, будто он одним взглядом мог усмирить даже шторм.

— Тут нельзя коммерческую деятельность вести без разрешения, — заявил он, глядя на них сверху вниз. — А вы тут деньги собираете, публику созываете… Это нарушение.

— Да мы не цирк! — возмутился Маше. — Мы искусство несём! Дирижируем стихией!
— Море — оно ведь живое! — подхватил Срули. — Оно нас слушает!
— Ага, — сухо кивнул мент. — А я сейчас вас обоих послушаю. Документы есть? Разрешение на выступления? Договор с морем?

Маше и Срули переглянулись. Документов не было. Договора с морем — тоже.

Мент тяжело вздохнул, будто ему каждый день приходилось разбираться с дирижёрами волн.

— Ладно, не будем тянуть. Деньги сюда. До выяснения.

— Как «сюда»? — ахнул Маше. — Это же наши гонорары! От туристов!
— От туристов из «Хермании»! — вставил Срули.
— Хоть из Луны, — невозмутимо ответил мент, протягивая руку. — Пока нет бумаг — нет и заработка.

Пришлось отдать. Монеты и купюры со звоном легли в его ладонь. Маше смотрел на это, как на крушение великой симфонии, а Срули чуть не плакал.

— И запомните, — добавил мент, убирая деньги в карман, — если уж кому и дирижировать, то мне. Я тут порядок навожу. А вы двое… да я хоть сейчас могу вами дирижировать — одним жестом: «стоять», «молчать», «не мешать отдыху граждан».

Он щёлкнул пальцами — чисто по-дирижёрски, только без музыки, а с угрозой.

— Всё, расходитесь. И чтобы без самодеятельности.

И ушёл, чеканя шаг, будто сам отбивал ритм, которому должны подчиняться все вокруг.

Маше и Срули остались стоять на камнях, мокрые от брызг и опустошённые от потери гонорара.

— Ну вот, — пробормотал Маше, опуская половник. — А море-то нас слушалось…
— Зато теперь знаем, — тихо сказал Срули, — кто тут главный дирижёр.

Они побрели прочь, а волны всё ещё накатывали ровно, будто продолжали играть ту самую мелодию, которую Маше и Срули успели задать. Только теперь в ней слышалась лёгкая грусть — и тихий протест против того, что искусство иногда оказывается вне закона.