Сны архивариуса

Для конкурса Праймериз Юрия Михайловича Семецкого
http://stihi.ru/avtor/semecky


Пока вы лениво разламываете сырник, мимолетных, перелетных птиц рассматривая в небе, опираясь локтем на деревянную поверхность подлокотника кресла, держа в руке эту бумажную салфетку с ажурными краями – попробуйте не выбрасывать ее сразу.  Вы и не представляете какие странные тексты начнут проступать на ней, буквами тонкими, витиеватыми словно выписанными паучьими лапками или прожилками засохшего листа.  Они будут медленно темнеть, вытягиваться друг к другу, срастаться в слова или перламутрово переливаться, как след улитки, оставленный на траве ранним утром.

Впопыхах дожевав сырник, вы кладете салфетку на блюдце.  Медленно, с каким-то нечеловеческим терпением словно тысячу лет только и ждали этого завтрака, проявляются последние буквы.  Ни подписи, ни печати, только дата: 17 мая 3026 года. «Фрагмент отчета № 1.  Попытка реконструкции земной поэзии начала XXI века».

Тончайшие волокна бумаги шевельнутся,
а они кулак разомкнут
и поймут, что они тоже тут,
и их давно ждут.

Они вас давно ждали, оказывается,
письмо между оврагов и холмов,
ландшафт необычаен и мокр,
как мой непонимающий мозг, лоб наморщь, кино снимается...

По ту сторону письма уже знают, что вы его читаете.

Небо как мякоть асфоделуса – бледное, влажное, истончающееся к горизонту.  Я сижу на пляже и наблюдаю за тем, как группа молодых людей разводит костер на камнях прибрежной линии.  Дымок никак не принимается, ветер пригибает его к земле.  И тогда один из них становится на колени и заслоняет ладонями трепыхающееся, живое, словно ему необходимо помочь пережить первые несколько секунд существования. 

–  Давай, маленький, не умирай!

Если бы я сидела поближе, то могла бы услышать и другие слова.

Ветер приносит обрывки фраз, перемешивает их с шумом воды, лишает начала и окончания. Иногда до меня долетает одно существительное, иногда глагол, иногда только предлог, совершенно беспомощный без слов, которые должны были стоять по обе его стороны.  Возможно, именно так когда-то складывали стихотворение.

Тысячу лет назад подобное устройство речи называли фрагментарностью.  В эссе Т. С. Элиота «Традиция и индивидуальный талант» утверждалось, что поэзия – не высвобождение эмоций, а бегство от эмоций; не выражение личности, а бегство от личности.  Эта безличная теория поэзии различала человека, который страдает, и разум, который творит.  Поэзия становилась кинематографичной: вместо последовательного рассказа – монтаж, неоднозначность, затемненность, стихотворение больше не обязано звучать как непрерывная исповедь одного человека.   У романтической модели условно так: я чувствую – я рассказываю о своем чувстве и стихотворение организовано вокруг моего чувства.  А у новых авторов отступали из стихотворения и высвободившееся пространство заполняли чужие голоса.  Чувство никуда не исчезало, исчезала потребность называть его своим.  Оставались фрагменты…

–  Истает…

Не знаю откуда пришло это слово…  Возможно его принесло с костра.

–  Истает следующая аллегория.

Я записываю ее именно так, хотя не уверена, что понимаю смысл.  Может быть, фрагментарность и заключалась в этом: слова уже не обязаны были приходить вместе со своими объяснениями. Им достаточно было оказаться рядом.

«я тот, кто из летающей коровы
выдаивает млечные пути»

Откуда это?  Ааа…  Из Праймериз Юрия Семецкого.  Архив утверждает, что это начало XXI века. Значит, к тому времени положение вещей существенно не улучшилось.  Пусть хоть один фрагмент останется без объяснения, возможно, тогда он и начинает работать как поэзия.

«The apparition of these faces in the crowd; / Petals on a wet, black bough» (Эзра Паунд, 1913).

Между ними больше ста лет.  Конечно, это не одна и та же поэзия. Но меня интересует другое: почему спустя столетие слова все еще соглашались находиться рядом без объяснения?