Сны архивариуса - для Праймериз Юрия Семецкого

Пока вы лениво разламываете сырник, мимолетных, перелетных птиц рассматривая в небе, опираясь локтем на деревянную поверхность подлокотника кресла, держа в руке эту бумажную салфетку с ажурными краями – попробуйте не выбрасывать ее сразу.  Вы и не представляете какие странные тексты начнут проступать на ней, буквами тонкими, витиеватыми словно выписанными паучьими лапками или прожилками засохшего листа.  Они будут медленно темнеть, вытягиваться друг к другу, срастаться в слова или перламутрово переливаться, как след улитки, оставленный на траве ранним утром.

Впопыхах дожевав сырник, вы кладете салфетку на блюдце.  Медленно, с каким-то нечеловеческим терпением словно тысячу лет только и ждали этого завтрака, проявляются последние буквы.  Ни подписи, ни печати, только дата: 17 мая 3026 года. «Фрагмент отчета № 1.  Попытка реконструкции земной поэзии начала XXI века».

Тончайшие волокна бумаги шевельнутся,
а они кулак разомкнут
и поймут, что они тоже тут,
и их давно ждут.

Они вас давно ждали, оказывается,
письмо между оврагов и холмов,
ландшафт необычаен и мокр,
как мой непонимающий мозг, лоб наморщь, кино снимается...

По ту сторону письма уже знают, что вы его читаете.

Небо как мякоть асфоделуса – бледное, влажное, истончающееся к горизонту.  Я сижу на пляже и наблюдаю за тем, как группа молодых людей разводит костер на камнях прибрежной линии.  Дымок никак не принимается, ветер пригибает его к земле.  И тогда один из них становится на колени и заслоняет ладонями трепыхающееся, живое, словно ему необходимо помочь пережить первые несколько секунд существования. 

–  Давай, маленький, не умирай!

Если бы я сидела поближе, то могла бы услышать и другие слова.

Ветер приносит обрывки фраз, перемешивает их с шумом воды, лишает начала и окончания. Иногда до меня долетает одно существительное, иногда глагол, иногда только предлог, совершенно беспомощный без слов, которые должны были стоять по обе его стороны.  Возможно, именно так когда-то складывали стихотворение.

Тысячу лет назад подобное устройство речи называли фрагментарностью.  В эссе Т. С. Элиота «Традиция и индивидуальный талант» утверждалось, что поэзия – не высвобождение эмоций, а бегство от эмоций; не выражение личности, а бегство от личности.  Эта безличная теория поэзии различала человека, который страдает, и разум, который творит.  Поэзия становилась кинематографичной: вместо последовательного рассказа – монтаж, неоднозначность, затемненность, стихотворение больше не обязано звучать как непрерывная исповедь одного человека.  У романтической модели условно так: я чувствую – я рассказываю о своем чувстве и стихотворение организовано вокруг моего чувства.  А у новых авторов отступали из стихотворения и высвободившееся пространство заполняли чужие голоса.  Чувство никуда не исчезало, исчезала потребность называть его своим.  Оставались фрагменты…

–  Истает…

Не знаю откуда пришло это слово…  Возможно его принесло с костра.

–  Истает следующая аллегория.

Я записываю ее именно так, хотя не уверена, что понимаю смысл.  Может быть, фрагментарность и заключалась в этом: слова уже не обязаны были приходить вместе со своими объяснениями. Им достаточно было оказаться рядом.

«я тот, кто из летающей коровы
выдаивает млечные пути»

Откуда это?  Ааа…  Из Праймериз Юрия Семецкого.  Архив утверждает, что это начало XXI века. Значит, к тому времени положение вещей существенно не улучшилось.  Пусть хоть один фрагмент останется без объяснения, возможно, тогда он и начинает работать как поэзия.

«The apparition of these faces in the crowd; / Petals on a wet, black bough» (Эзра Паунд, 1913).

Между ними больше ста лет.  Конечно, это не одна и та же поэзия. Но меня интересует другое: почему спустя столетие слова все еще соглашались находиться рядом без объяснения?

Но была еще музыка. 

Не настоящая, конечно. Ни одной звуковой записи к этому фрагменту архив не прилагал:

«Забей на докторов. Поверь, ты проиграл.
Пришла пора платить, то бишь, пришла расплата.
Ты самого себя, голубчик мой, достал
с заоблачных глубин махрового халата». (Праймериз Юрия Семецкого).


Диегетическая музыка,
музыка, принадлежащая миру произведения,
которая играет из внутрисценных источников –
радиоприемника, колонки в комнате, телевизора.
По мнению музыковеда Виржбицкого
музыку в научной фантастике можно разделить на две категории:
музыка, никогда ранее не слышанная, потусторонняя, и музыка старомодная, земная.
Какими бы увлекательными ни были
эти музыкальные фрагменты,
большинство из них рисует картину того,
как по представлениям публики должно было звучать будущее.
Ты не попортил борозды
как пятаки на дне бассейна,
о, Гектор Берлиоз, ведь ты в создании своей мрачной и новаторской симфонии,
отличающейся фантастическим характером,
обращался к литературным произведениям.
И вот уже, сидя на оттоманке
прелестная молодая женщина со спины;
сидит, плечи ее слегка сведены,
а позади нее – он в черном фраке,
левая рука вдаль вытянута, правая на сердце.
Портьеры
в вихре бала вздуваются, опадают и снова вздуваются,
а люстра раскачивает хрустальные подвески...
Сюжет всегда несколько грубее звука.
А вымышленная музыка в романе Хаксли, гром в тональности ля-бемоль мажор? 
Отделы звуковых эффектов в пятидесятых годах были заняты созданием всевозможных писков
и булькающих звуков имитации футуристических или инопланетных технологий.
А какую музыку мы слышим сегодня?
Какую музыку играешь для меня ты?
Записанную обитателями планеты за полмиллиона лет до этого момента.
Среди панелей долевых
паллиативной терапии,
в нотах весьма скупых языковых,
но мне приятно, ведь я инопланетянка.
Когда ты замолкаешь, это уже значительно сложнее классифицировать,
я твоих звуков необыкновенных меломанка,
музыку извлечь из человека куда труднее, чем из фортепиано.
Из всей твоей филармонии только любовь,
чем меньше в ней исполнителей,
чем тише оркестр,
звучит удовлетвореннее,
и только ноты во всем этом обвиненные...

Следовательно, дело было не в музыке, а в слушателе, и музыка человека оказывается не тем, что он производит, а тем, что остается после его умолкания.