Гурзуф

Этот шмель непростой обожает стихи Мандельштама.
Он жужжит их нередко, порхая в садах Фундуклея.
Поутру, искупавшись, приходит Иван Безъязычных,
Упадёт на траву и внимает 
божественным звукам.

На прохладной траве Безъязычных лежит обнажённым.
Шмель садится на нос ему, тихо бормочет поэзы.
Кто, скажи мне, мудрец, кто на свете счастливей Ивана?
Кто в блаженстве сравнится, с избранником девы Эрато?

Флейты греческой в воздухе светятся тэта и йота.
Поднимают шмеля в поднебесье, парят над Гурзуфом.
Тэта рок означает, а йота - таинственный случай.
Безъязычных лежит на траве, растворяясь в мгновеньи.

Шмель спускается с неба, скрывается в кудрях Ивана.
Замолкают цикады, и волны морские стихают.
Воцаряется мир, на Земле исчезают страданья.
Только свет над водой, только дружба шмеля и героя.

Над Гурзуфом восходит поэзия мёртвых поэтов,
Гениальных, забытых, забитых в тюремном бараке.
Жив пока стихотворец, поэтом назвать его трудно,
Вдруг на старости он по ошибке
восхвалит убийцу.

Шмель жужжит вдохновенный, всегда над цветами порхая.
С ним жуки и стрекозы поют, кипарисы и травы.
На горе Аю-Даг Паганини стоит длиннопалый.
На бессонных волнах паруса полыхают тугие.