Сом деда Савелия

За пышными лесами да за мшистыми болотами, там, где скалы вековые гладят седые облака, текла в Карелии быстрая река. Жили на её берегу отец с матерью, и было у них трое детей: старший сын Борис — парень рассудительный, средняя дочка Алёнушка — рукодельница и младший сын Иванушка — хвастун да торопыга.

Собрались как-то братья на рыбалку.
— Я далеко не пойду, — говорит Иванушка. — У бережка останусь. Там мечта рыбацкая, только успевай вытаскивать окуней да плотву! Ведро полное набью, мамку ухой порадую.
А старший брат Боря молча рюкзак закинул и по звериной тропе глубоко в тайгу подался. Туда, куда его ещё дед Савелий мальчонкой водил. Дед-то давно помер, но место заветное внуку успел показать, где омут глубокий да коряги со дна торчат. Говорил старый:
— Смотри, внучок, живёт в том омуте сом. Больше человеческого роста будет. Сам я его так и не взял, лишь глаза видел. Ежели встретишь — привет от меня передавай.

Сидит Иванушка час, сидит другой. Ведро у него уже через край рыбой полнится — еле поднял, спину разогнул и домой поспешил. Хвастается перед порогом:
— Глядите, родимые! Одному мне озеро все тайны открыло!
Мать скорей чугунок поставила, отца усадила, сестру Алёнушку позвала. Едят они, Ивана нахваливают, а про старшего брата забыли вовсе.

Тем временем идёт Боря сквозь бурелом, комарье лицо ест, ноги о корни сбивает. Вышел он к чёрной воде, забросил удочку. Тихо кругом, даже птица не свистнет. Как клюнет вдруг! Удилище в дугу согнуло, леска звенит, того гляди лопнет. Долго Боря бился. То отпустит чудовище на дно, то снова к свету тянет. Наконец выволок на мелководье — лежит сом, чешуя с блюдце величиной, хвостом ил поднимает. Тот самый, дедовский.
Вспомнил тут Боря наказ. Погладил он скользкую башку, крючок из губы вынул и шепчет:
— Ну что, водяной хозяин? Привет тебе от деда моего Савелия. Помнишь такого?
И тут аж присел Боря на мокрый мох. Открыл сом пасть, полную мелких зубов, и человеческим голосом ответил:
— Как не помнить… Хороший был человек твой дед. Отпусти ты меня, добрый молодец. Старый я стал, без меня этот омут тиной затянет, грязь одна останется, вся речка погибнет.
Сжалился Боря. Обхватил чудище поперёк брюха, донес до самой стремнины да толкнул в глубину. Только плеснула вода. Постоял парень, вздохнул и пошёл домой с пустым ведром.

Зашёл в избу, сел на лавку тихонько. А дома пир горой. Иван ложку облизывает, смеётся:
— Что ж ты, братик, нос повесил? Не клюёт али руки отсохли?
— Почему же, — отвечает Боря спокойно. — Поймал я сома. О котором нам дед полдетства рассказывал. Поговорили мы с ним по душам, да и отпустил я его обратно. Нельзя реку без хозяина оставлять.
Не поверил Иванушка. Заржал так, что ложки зазвенели:
— Ври-ври, да не завирайся! Ничего ты не поймал, вот и плетёшь небылицы. Сказал бы честно — пустой пришёл! Никогда я тебе слова плохого не говорил, но лгать мне в лицо уже перебор — нет рыбы говорящей!
Обидно стало Боре, но смолчал он. Только глаза опустил.

Тут сестра Алёнушка подбегает. Она всё это время в уголке сидела, угольком на бумажке что-то черкала. Развернула листок, показывает:
— Такой сом был, Боренька?
Глянул он — нарисована голова огромная, глазища мудрые.
— Похож, — кивнул брат. — Только усы у него подлиннее были, как трава водяная.

Вскочил тут Иван, табуретка из-под него вылетела, загрохотала.
— Ах так! — кричит. — Значит, правда?! Ну смотрите же! Коли не поймаю сейчас эту рыбу — значит, наврал ты, брат, и лжецом до конца дней своих будешь!
Схватил самую крепкую отцовскую удочку, моток каната вместо лески привязал и бегом в тайгу. Идёт, а комары и мошкара ему лицо жалят, словно отговаривают. Но Иван злостью пышет, отмахивается.

Пришёл к омуту. Темнеет уж, туман над водой стелется. Забросил он свой канат. Час ждёт, второй. Руки замёрзли. И вдруг как ударит! Удилище пополам треснуло. Потянуло Ивана вперёд, едва с ног не свалило. Канат на руку себе намотал намертво, уперся сапогами в камень, орёт дурным голосом, тянет. Долго возился. Силушки совсем покинули парня, рука занемела, кровь запеклась. Запнулся он за подводный валун, потерял равновесие — бултых в воду! И потащил его сом на самое дно, в холодную мглу. Только и успевал Иван голову запрокидывать, глоток воздуха делать, а потом снова его многотонная тяжесть вниз волокла.

Чует сердце Бориса неладное. Не спалось ему. Встал он, нож охотничий за голенище сунул и побежал сквозь чащу туда, где огни над водой плясали. Прибежал, видит — барахтается брат в тёмной воде, пузыри пускает, а уйти на дно не может — канат держит.
Разбежался Боря прямо с берега и нырнул солдатиком. Ножом в один взмах перепилил канат на руке брата, схватил Ивана за воротник и вытолкнул наверх, а сам под воду ушёл. Нашел он сома слабеющего — запутался тот в гнилом тросе насмерть. Обнял его Боря, напряг жилы последние и вместе с рыбой на берег выкатился.

Выбрался Иван на камни, кашляет, дрожит. Подполз к брату, смотрит — а рядом с тем лежит чудо-юдо, о котором дед баял.
Передохнули они, отдышались. Взвалил тогда Борис сома на спину, Иван пособлять стал, хоть и трясло его всего. Так и принесли рыбину домой под утро.

С той поры висит в их избе на стене в гостиной голова сома огромная, усатая. Всякий гость дивится. А когда собираются братья снова на рыбалку, подходит Иван к этой голове, снимает её, пыль стирает и каждый раз брату в пояс кланяется:
— Прости меня, Боря. За глупость мою прости, за язык мой поганый. Научил ты меня главному — верить нужно уметь людям, особенно близким своим. Кровь — она ведь не водица.

И больше никогда Иванушка словам родного человека не перечил. Потому что одно дело — выдумывать, а другое — верить в правду.