На югах

Холодный день, капель и сушь,
Сух город, побелел булыжник,
Идет по улице в Суук-су
Девчонка в тоненьком пальтишке.

В перчатках лайковых, в тени
Зонтишка черного, как сажа,
Она бредет среди мазни
Морозной этого пейзажа.

Минуя площадь, где дымят
И чаадят писцы лихие,
Где ветром с поля тянет так,
Что стынут пальцы неживые,

Туда, где острог да стена
Монастыря нависли хмуро,
Где низкий сад, где мрак и мгла,
И крест торчит перед Амуром.

Она крестится на ходу,
Садится на лавчонку глухо,
И час, и два сидит на льду,
Пока не занемеет ухо.

В ушах фарфоровый трезвон,
Ничья свирель на голом суке,
Вокруг полным-полно ворон,
Болят зазябнувшие руки.

За этот холм, за этот крест,
За этот шмат сырой могилы
Я бы отдал остаток дней,
Всю свою каторжную силу.

Лишь бы не видеть этот круг
Венка над этой черной грязью,
Но смотрит мертвый тот испуг
В мои глаза больною связью.

Смотри в фарфоровый овал,
Где взгляд ахчик и чист, и светел,
Кто сон Армении соткал,
Тот и всегда в авторитете.

И в тайнике его души
Своя, особая «малина»,
Армения сильна в тиши,
Как вор, что выкрал господина.

Так пусть канают фраера,
Судьба-злодейка бьет по масти
Сидеть на нарах до утра
И трындить воровского счастья.

Когда пошли-таки тралды,
И жидконого не дразнят,
От мудреца ты яд прими
Без суеты и неприязни.

Я понял через много лет,
Каким был глупым и упрямым,
Знакомств ненужных и побед
Не избегал при встрече с дамой.

Ни в театре «Кабуки» я рос,
Ни в гарнизоне при границе,
Я вечный задавал вопрос
Пустой исписанной странице.

А нынче подбиваю счет,
И в горле жжет, как от настойки,
Во власть все так же ирод поет,
Как и во время перестройки.