Вождь и толпа

Не он стоит над ними — это сгусток
Их собственного зрения, слепой
Узел, в который вяжется пространство,
Когда глазам потребен край предмета.
Он выделен не силой, а вопросом,
Повисшим над людскою теснотой:
«Куда?» — и тот, кто выдвинут вперёд,
Не знает, но за всех обязан двигать
Губами, чтоб молчанье обрело
Контуры речи.
Так река рябит,
Прикидываясь голосом, а пенный
Гребешок волны, случайно вознесённый,
Кричит: «Я берег!» — но не помнит суши.

Толпа глядит не на него — на тень
Своей усталости, которой нужен
Двойник, чтоб не глядеть в себя.
И длится спектакль обмена пустотой:
вождь  пьёт
Их жадный взгляд и превращает в жесты,
Исполненные важности пустой,
Как трубочка, в которой воздух свищет,
А думают — глагол.
Но свист — не смысл.
Он сам пугается ночами хрипа
В своей гортани, где чужое эхо
Живёт, как осы в брошенном дупле,
И жалит, если вздумаешь молчать.

Он знает: он не нужен им как некто,
А как предлог не начинать себя.
Толпа боится не его — боится
Вдруг обнаружить, что и без вождя
Текут часы, что тяжесть остаётся
Неразделённой, если нет фигурки,
Которой можно поручить свой вес.
И он, услужливый атлант из дыма,
Взвалив на плечи общую инерцию,
Стоит, и потешается над ними,
И презирает их, и сам — их оттиск,
Слепок с пустот, заполненных до края
Взаимной, непрерывной, вязкой ложью,
Где главный — не живущий, а должок.

Игра продлится ровно до того,
Как кто-нибудь, зевнув, не разомкнёт
Орбиту глаз — тогда исчезнут оба.
Но это невозможно, потому что
Толпа и вождь — две полости одной
Глухонемой свирели, где дыхание
Не различает, кто во что дудит.
Им кажется: один ведёт, другие — вслед за ним
А по факту — хор слепых,
Где каждый мнит себя то дирижёром,
То скрипкой, и никто не слышит целой
Симфонии распада, из которой
Торчит наружу палец. Без лица.