Пережитки Короткий рассказ

+

Ульяна зашла на веранду. Присмотрелась к стёклам. По каждому окну поднимались мотыльки. Эти изнутри, те снаружи. Как залетели —  загадка.

— Ты посмотри, на веранде опять мотыльки, вот налетели.

— Не люблю я это слово, «веранда». Не можешь назвать комнату комнатой?

— Хорошо. В комнате так в комнате. А закрывать комнату всё равно не забывай. Зашла на веранду, закрыла за собой дверь. Вышла с веранды, опять закрыла. —
Сказала Ульяна.

— Надоело здесь. Всего-то на девять дней приехала, а надоело на девять жизней вперёд. — Сказала Дина, надкусывая яблоко. — Всё какое-то бестолковое. Спускаюсь к воде. Если бы мы были на шарнирах, тогда ладно. Но ведь живые люди, так ведь все кости поломать можно.
Дина запахнула на себе халат, повесила кофту из верблюжьей шерсти на спинке стула.
— Ты только представь, я по запаху бензина соскучилась.
 
Ульяна вздохнула.
— В огороде, конечно, не всё ещё выросло. А ведь к твоему приезду цветы, как знали, расцвели. Сад стоит, как будто в шапке индейца. Одни флоксы чего стоят. Не флоксы, а белый шаман.

— Сама ты шаман. — Ульяна потопталась на досках. — И полы у тебя не вибрируют.

— А от чего им вибрировать?

— От проезжей дороги обычно трясётся пол.

— Ну и что, что полы не трясутся. Зато сколько рыбы в реке! Такой в городе нет.

— А не нужна организму рыба. — Дина покрутилась перед зеркалом. — Ещё детскому организму как-то нужна рыба, кажется, а потом нет. А говорят, что всем нужна. Один человек мне сказал, что это миф.

— А я тебе говорю, что половина того, что этот человек тебе говорит, это миф.
Неужели тебе не нравится, как река извивается зигзагом? Змейками, волнами.

—  Без проезжей дороги это не жизнь.  —  Ульяна помешала чай ложкой. —
Где парковаться? Негде. Чайки у вас тут пешком ходят, наглые. Как вы живёте в этом крике? Когда эти чайки орут, у меня такое чувство, что должны разбиться стёкла. Почему они не разбиваются?

— Зачем стёклам биться? У мотыльков крылья мягкие.

— Да потому что, из-за этих твоих чаек.

— Они не мои. Просто чайки. Никто их не удочерял.

— А игрушки мои почему ты не выбросила? Я завтра же их выброшу.

Дина зевнула.

— Почему внучку мою не привезла? — Спросила Ульяна.

— А чего она тут не видела? Пусть лучше в школьном лагере просвещается.

— Она у тебя там и день и ночь?

— Ма, ну ты странная. В сутках сколько часов? Или в них ночей нет?

— Есть в них ночи.

—  Ну, а что тогда ты спрашиваешь? И от опадающих яблок под ногами у меня тошнота подступает. Для чего ты их в тазы собираешь? Всё равно падалица.
И ещё эти мухи на них. — Дина поморщилась. —  А бронзовки откуда берутся? С ума сойти можно. Разве это жизнь? Я у тебя спрашиваю. Поехала бы, куда все люди ездят.

— А куда они ездят?

— Всё равно не поймёшь. Тебе же своих гор хватает.
 
— Утром я соберу яблоки. Ты давай, отдыхай.

Дина снова зевнула.

— Чуть все ставни из окон не повылетали, так ты громко зеваешь. —
Ульяна распустила по плечам жидкие серебристо желтоватые волосы.

Дина посмотрела на неё из-под бровей:
— Зеваю, как могу. Привыкай. Ты же к чайкам привыкнуть смогла? Лучше бы ты на море жила. Никакого моря, один ор стоит. —  Дина потянулась. — Кто их кормит? Чего они орут?

— Это от жизни у них.

— Я бы тоже хотела пожить эти несколько дней, а не в этом курятнике. — 
Сказала Дина.

— Чем они куры? Какие они тебе куры?

— Кто это скулит? — Дина отодвинула шторку.

— Собака.

— Вижу. А что ей нужно?

— Тоже, что и чайкам.

— Небось, подкармливала? Теперь так и будет таскаться.  У меня недавно дочка спросила, что такое тоска.

— А что такое тоска?

— Она ещё спрашивает. Мам, да всё вот это.

— Что всё?

— Лес, речка твоя, дрова. Дом с центральным отоплением надо брать.
Может, наконец-то кого-то заметишь, кроме себя.

Ульяна поднялась на локтях и расправила пододеяльник.

— В деревнях тоже люди жили всю жизнь по-разному. Одни людей не замечали. А для других люди были на первом месте. Ты знаешь, чувство Родины, сколько всего не покупай, а оно невещественное, почти.

— Ой, вот только не начинай, умоляю тебя. Ложись. — Дина приподнялась на локте. —  Всё равно пахать это и есть пахать. Хоть ты люби людей, хоть не люби. Нет, ты посмотри на неё. Не человек, а киностудия Александра Довженко. Вот у меня муж играет на инструменте, ему за это платят, детей учит. Лопаты в руках не держал. Ты пойми. Есть такое слово, пережитки.

—  Ну, вот, я это пережитки.

— Кто хочет обидеться, тот найдёт, за что. —

Сказала Дина. Ей хотелось извиниться. Но зачем? Всё равно все говорят, никто не слышит, один шум в голове.

На столе отбивал ритм будильник, не желавший, чтобы его называли «ретро».
Ты спи, а он утром зазвонит так, как должны звучать сирены, чтобы сообщать о последних временах.
Телефон так и не зарядился. Весь вечер не было электричества. И зачем людям здесь электричество, если все они здесь и так тёмные?

— Это было ещё до твоего рождения… — Ульяна смахнула слезу.

 — Началось. — Оборвала её Дина. Может, ещё о племенах допотопных расскажешь? А там до костей динозавров недалеко. И так, пока океан не кончится, не начавшись.

В темноте несколько яблок упало с подоконника.

— А у меня чувство вины, что вишня какая-то не такая. Зато крыжовник весь пошёл золотыми кружочками.

Ульяна лежала с открытыми глазами. Сны ей снились и так.

Дина лежала с закрытыми глазами, а сны к ней всё не приходили. Она представляла себе, как деревянный дом сносят, со всеми их воспоминаниями, вместе с запахом сырого дерева, пряностями, и вениками ещё не высохшей травы, подвешенными к потолку. Да, ещё вместе с запахом из буфета.

В буфете как в ещё одном отдельном доме, где для неё с детства лежало несколько самых лучших конфет. И вдруг буфет сносят, разбивают его на мелкие светло-оранжевые щепки.  А потом вдруг их старенький дом плывёт по небу, а в доме всё по-прежнему. Мотыльки бьются к нему в окна. Одни изнутри, другие, нерасторопные, снаружи: «откройте!» «не можем!»
А из буфета, если подкрасться к нему ночью, и зашуршать фантиком, потянутся сны. Сладкие, до безумия. Других таких снов нет.