Жаворонок Любы Резниковой

Семён всё же выполнил давнишнее обещание отправить своих совсем уже взрослых дочерей на курорт на несколько дней, оторваться от детей, плиты, работы. Купил им путевки, а в награду получил задание пасти внучку, которая готовилась к отчетному экзамену по музыке. Поехал, слава Богу, задание несложное: сиди, читай, попивай и слушай настойчивые звуки пианино. Он и сидел. И среди какофонии Дебюсси и Шопена услышал очень знакомую мелодию, пробивавшуюся сквозь замысловатые, на первый взгляд неуместные, аккорды. Услышал, вспомнил и запел себе под нос слова, которые не забыл, хоть и прошло лет шестьдесят, как он их впервые запел. Удивил внучку.
          Их семья переехала в район новостройки Павлово поле. Поля не было, кругом стояли новенькие пятиэтажки-хрущевки. Правда, школа, куда Сеня попал, была не новая, находилась на краю поселения сороковых годов, которое стали называть старое Павлово поле. Классы были переполнены, детвора прибывала со всего города. Мальчишки в классе были заводные и пакостливые, как и положено буйным семиклассникам. И вот такой братве приходилось ходить на уроки пения. Это была мука и позор. Сеня не мог толком запомнить расположение нот, а петь прилюдно и вовсе не представлялось ему возможным. Так же, а то похуже, чувствовали мальчишки в классе. Да и с учителем повезло несказанно.
Николай Афанасьевич, мужик под два метра ростом, с плешиной на всю голову, толстенные линзы очков на носу, на котором ещё и волосы растут. Голос громкий и сиплый, а как подойдет и глянет огромными злыми глазищами через свои линзы, так начисто отбивает в голове, на какой линейке пишется нота «ми».  Ну, просто Афоня. Он весь год приходил на урок в одном и том черном пиджаке, тесном и заношенном, с орденскими планками на левой стороне и с потертым тульским баяном. И начиналось: откройте тетрадь, проверю домашнее задание. Проходил по рядам с журналом руках и всем нерадивым ставил «пары», а девочкам, как правило, пятёрки. Девчонки любили пение и были аккуратны, чего о мальчиках сказать было нельзя. Но это было только начало. Потом надо было ещё и петь. При всем классе, по очереди. Сеня был в хвосте придурков, его пение, если можно так о слабом сипении сказать, вызывало бурное оживление и в без того шумном классе. Честно, такими были почти все мальчики, просто Сеня был худшим среди равных. И только Сережа Дербенёв, миловидный румяный отличник, любимец учителей и благонамеренных девчонок, радовал Афоню своим правильным голосом и аккуратной нотной тетрадью. И пел так хорошо приятным голосом:
         
            Между небом и землёй песня раздаётся,
            Неизбывною струёй звонко-звонко льётся…

Это всё, что Семён вспомнил, слушая внучкины пассажи. По правде говоря, он и тогда, в седьмом классе, запомнил лишь на две строчки больше.
Урок пения в расписании был раз в неделю, поэтому вдумчивое изучение этого произведения под скрипучий голос Афони и фальшивое рыпанье баяна длилось весь год.  Пришла весна, буйный май, когда до каникул дней десять, а ты тут сиди и пой песню про дурацкого жаворонка, в которой даже текст был изменен, дабы не искушать юных пионеров намеками на любовь.  Сидели, пели, галдели - вдруг дверь открывается,- и Афоню вызывают в учительскую. Эх, тут детвора и расходилась. Славка вскочил, подбежал к доске и, взяв кусок мела, намалевал жирный крест на коленкоровом сидении учительского стула. Остальные мальчишки кинулись повторять подвиг героя. Скоро сидение стало просто белым.  А тут и Афоня вернулся. Сел за стол, что-то почёркал в журнале, после встал и, ходя между рядами, что-то стал рассказывать о четвертных оценках. А мальчишки смотрели на его чёрные лоснящиеся от старости брюки и радостно гыкали, разглядывая меловые пятна на заднице бедного учителя. Афоня заметил необычную реакцию пацанов и стал оглядываться в попытках увидеть, что происходит за спиной, пока он ходит меж парт. Его сомнения разрешила Олька Терновская, общественница и рьяная пионерка. Она деликатно так сказала:
; Николай Афанасьевич, а у Вас брюки сзади испачканы мелом.
Афоня оглянулся и , увидев повреждения туалета, стал отряхивать брюки. Поднятая меловая пыль ещё пуще развеселила мальчишек. Бедный обозлённый учитель стоял над Семёном и, услышав новый приступ смеха, наклонился над мальчишкой, и Семён съёжился, ожидая всего, но увидел вдруг огромные, увеличенные очками глаза Афони, в которых были боль и страдание, слёзы бессилия огромного мужика перед идиотизмом жестоких пацанов. Афоня что-то прокричал, вернулся к столу и, захватив баян, вышел из класса. Все притихли на момент, осмысляя, чем для них может закончиться бегство учителя. Мальчишки загомонили, девочки стали им пенять несмело. И вот тут с первой парты вскочила Люба Резникова. Хорошая девчонка, простая, маленькая, ладная, с двумя аккуратно заплетенными косичками, по-спортивному подтянутая, уважаемая мальчишками за смелость и прямоту. Она стала стыдить мальчишек и выговаривать за скотское отношение к несчастному Афоне. Она стояла прямо перед Семеном , и, говоря всему классу, смотрела чаще всего ему в глаза. Она его явно недолюбливала. Он это знал, чувствовал всегда. Но в этот момент Сеня вглядывался в огромные серые глаза Любки и видел в них слезы гнева и сострадания. Она села на место, а Сеня сидел, пораженный её болью за нелюбимого всеми Афоню. И не стало в нём страха за проказу, а пришло впервые новое, не изведанное доселе чувство вины и стыда за эту подленькую детскую, а, может и не такую уж детскую, провинность. Стыдно стало перед Любой, и уже перед всеми, кто мог бы узнать об этом случае.
Пение закончилось. Тот урок, как оказалось, был последним в учебном году и вообще, в программе, выражаясь картонным языком завуча школы. А вот песня жаворонка в исполнении Любы осталась. Вернее, крик смелой маленькой девчушки в защиту страдающего униженного старого учителя. Он остался в памяти Сени навсегда. После этого урока пения он уже никогда не участвовал в гадостях такого вида, не посмеялся над беднягой в неловкой истории. Годы спустя, встречаясь с парнями из класса, вспоминая школу, всегда кто-то спрашивал про Любу. И всем становилось радостно, что оказывалось, кто-то встретил её случайно на улице месяц назад или видел её на источнике в яру в начале лета, радовались, что она жива, знали, почему о ней вспоминают с теплотой, но отводили глаза и быстро меняли тему. Видать, жаворонок Любы Резниковой пропел не только для Семёна.