Каприччио Паганини

Смычок ломал стереотипы века,
Толпа кричала: «Дьявол во плоти!»
Но музыка сжигала человека,
Который просто сомневался на пути.


I
А в полумраке залов гасли свечи,
Взрывались струны о стальной смычок.
Казалось, дьявол обнял зал за плечи,
Дыханье погасив и запер на замок.
Летали пальцы — как паучья сетка,
И струнами кричала в них душа!
Толпа застыла, словно птица в клетке,
От ужаса, восторга не дыша…
Они кричали: «Магия! Безумье!»
Искала шрамы, серный дым и хвост...
А он стоял в глухом предлунном шуме:
Обычный человек или уставший гость?
Он зажигал сердца, ломал каноны,
Игры безумной обнажая суть.
Но за кулисой, заглушая стоны,
Пытался просто воздуху глотнуть.
II
Камин дышал. Огонь лизал колени.
Он кашлял кровью, телом ослабел...
Великий мастер — смертный, гордый гений —
Встречал аккордом свой земной предел.
Сын умолял: «Отец, оставь! Не надо!
Ты губишь то, чем этот мир дышал!»
Но Паганини — из огня и ада —
Листы беззвучно в пламя отправлял.
В тех нотах — кровь его, и пот, и раны,
Весь ад труда, что тело разрывал.
Зачем дарить? Чужие струны, страны!
Он жизнь свою, как рукопись, сжигал.
Бумага тлела. Пепел плыл по залу.
Сын подавал листы, едва дыша.
А скрипка в кресле тихо замерзала,
И вместе с ней прощалась и душа.
III
Пусть догорели знаки и страницы,
И пепел уплывает в никуда —
Живому звуку суждено разлиться,
Из пламени восставши навсегда.
Сын плакал тихо, глядя лишь на угли,
Но в тишине, сквозь шёпот сквозняка,
Вдруг струны скрипки сами зазвучали —
Сквозь стены, страны, судьбы и века.
Она звучит! В безумии каприччио,
В разрыве струн, в сиянии ночей!
Свободная от боли и величия,
И больше не подвластная ничьей.
Он был лишь человеком — уязвимым,
Но вырвался из тлена и оков.
И то, что тлело в пламени и дыме,
Осталось жить бессмертием смычков.

 «Паганини играл не для публики, он играл против смерти»