На три оклика не отзывайся

Было это под осень. Ночи длинные стали,
Лист пожелтевший шуршал, точно рваный кафтан.
Старые люди недаром ребятам внушали:
Лес - не хозяин тебе, коли солнце пропало за стан.

Жил у нас паренёк. Егорком величали.
Молод был, да смышлён, не боялся труда.
Ни соседи, ни старцы худого не знали,
Да и горе в избу не ходило тогда.

Как-то к вечеру, глядь, не вернулась их тёлушка.
Мать вздохнула: "Поищешь? Недолго, сынок..."
"До заката вернусь", - лишь ответил Егорушка,
Да и скрылся один меж осин да дорог.

Шел Егор по тропе, все покрикивал: "Зорька!",
Только лес отвечал шелестеньем ветвей.
Где вчера был ложок - нынче вырос пригорок,
Где приметил сосну - уж не сыщешь теперь.

Солнце село совсем. Потемнело под кронами.
Смолкли птицы. И ветер куда-то исчез.
Лишь сучки под ногами трещали надломленно,
Да кругом, сколько глянешь, один только лес.

Огляделся Егор - не признал он опушки.
Ни овина вдали, ни знакомых берёз.
"Эка, дал я кругаль..." - дал себе по макушке,
И смешок тот в осиннике сразу замёрз.

"До деревни с версту... Да, кажись, заплутал я.
По звезде доберусь, коль покажется свет.
Эх, бывало и хуже..." - сам себя утешая,
Он заметил, что звезд над чащобой и нет.

Шел на запад сперва - вышел к старому пню лишь.
Повернул на восток - снова тот же валун.
"Что за морок..." - сказал, да свой голос не слышит,
Он затих меж стволов, средь которых рос вьюн.

В глубине слышно звон - так звучит его тёлушка,
Зацепившись за что-то железной дугой.
И рванулся туда наш наивный Егорушка...
Только смолк тот звоночек за новой сосной.

Все спешил он на звон, продираясь сквозь ветви.
Только звон, убегавший, всё дальше манил.
То казалось - вот здесь, за ближайшею елью...
Подбегал... И опять никого не ловил.

Вновь знакомый валун. Вновь осина кривая.
Тот же пень. Та же ель. Тот же мох поверх ней.
Обернулся Егорка вокруг, понимая,
Что он бродит кругами, а идти всё сложней.

Вдруг затих даже лес. Ни былинки, ни ветки.
Ни совы, ни сверчка, ни шуршанья листвы.
Словно кто-то незримый ткань бросил так метко,
Не оставив ни звука средь чёрной травы.

- Егор...

Голос тихий такой... Будто мать где поблизости,
Как бывало, звала с сенокоса домой.
Ни испуга в нём нет, ни угрозы, ни хитрости -
Только ласка одна, да знакомый покой.

Сердце ёкнуло враз: "Матушка! Не иначе!"
И пошёл на тот голос, забыв обо всём.
Только лес становился всё более мрачным,
Будто рад был принять заплутавшего в дом.

Сделал шаг. Да другой. Вновь знакомый там ельник.
Вновь валун. Вновь ложок. Все, как было сперва.
И тогда, за спиной, но негромко, отдельно
Слышен голос родной, различимый едва:

- Егорка...

Не ответил сперва. Только шаг поневоле
Сделал в сторону ту, где растаял тот зов.
А вокруг все тесней становилось раздолье,
Будто лес закрывал за Егором засов.

Шел не час и не два, вспоминал все приметы.
Каждый корень казался знакомым опять.
И тогда, у виска, тише шёпота ветра
Появился вновь голос, заставив дрожать:

- Егорушка...

А наутро нашли у корявой осины.
Седина серебром покрывала висок.
Был живой... Только взгляд - как от жизни отринут,
И с тех пор не сказал ни словечка сынок.

Так и помнят поныне в деревне старинной:
Коль три раза окликнут ; не смей отвечать.
Лучше лес обойти стороною предлинной,
Чем за ласковым голосом в чащу шагать.