Битва за историю!

 Окопная война за дипломатом. Красные, белые и экспериментальный класс. Битва за историю

После Ольги Львовны с  историчками нам не везло...
Придя  из восьмилетней школы в среднюю, мы устроили бунт.
Но это было чуть позже.

Итак,
После харизматичной, логичной, авторитетной, строгой и железнодающей материал Ольги Львовны  новая учительница не имела никаких шансов...совсем... Пятнадцатилетние подростки — народ беспощадный: если ты не завоевал авторитет в первые пять минут, пиши пропало. У новой исторички шансов не было. Вообще.
Имя и отчество её, конечно, мы помним,они не  стерлись из памяти, но  уступили  место монументальному прозвищу — Илья Муромец. А все из-за зимней моды тех лет: она носила вязаную шапку, которая из-за специфической серой пряжи и плотной вязки точь-в-точь напоминала кольчужную богатырскую шлемицу. Но, вопреки грозному прозвищу, богатырского духа в бедной женщине не было.

Мы объявили ей бойкот. Наглый, открытый, подростковый бунт. Мы не строили подлянок исподтишка — мы просто отказывались слушать историю в ее исполнении. На уроках был постоянный  ровный гул. Класс жил своей жизнью: галдели, пересаживались,  громко спорили. Илья Муромец пыталась вещать про съезды КПСС и крестьянские восстания, но её голос тонул в пучине нашего коллективного игнора.
Тогда же в моду вошли дипломаты — черные пластиковые чемоданчики. Историчка приходила, щелкала замками, открывала свой дипломат и... выставляла его перед собой на стол.  Она сидела за ним, как в засаде, укрываясь от летящего из класса ментального свинца. Нас это бесило и веселило одновременно.
Напряжение копилось неделями, пока в одно прекрасное ноябрьское утро плотину окончательно не прорвало.
Класс шумел сильнее обычного. Илья Муромец долго молчала за своим пластиковым укрытием, и вдруг крышка дипломата с треском захлопнулась. Учительница встала. Её лицо  пылало.
— Мне за вас... за вас молоко надо давать! — вдруг сорвавшимся, дрожащим голосом выкрикнула она на весь класс. — За вредность! Как на химическом заводе!
Класс на секунду замер, а потом грохнул таким диким, неприличным ржачем, что задрожали стекла. Представить Илью Муромца с бидоном бесплатного молока было выше наших сил.
Поняв, что её главный эмоциональный манифест провалился, историчка рухнула обратно на стул, снова резко откинула крышку дипломата, спряталась за ней и... начала рыдать...
И тут на сцену вышел Лёша.
Он  сидел на первой парте, прямо перед учительским столом. Жить в эпицентре этой окопной войны ему, видимо, надоело. К тому же, Алексей в переводе с греческого означает «защитник» — и древние гормоны предков внезапно проснулись в парне при виде плачущей, беззащитной женщины. Лёша преисполнился благородной жалости.
Он приподнялся, робко  заглянул за пластиковую баррикаду дипломата и самым сострадательным, каким только мог, голосом произнес:
— Ну... Татьяна Михайловна... Ну не плачьте вы так... Пожалуйста. Ну мы же не специально... Ну хотите, мы потише будем? Ну перестаньте...
Эффект получился прямо противоположный. Вместо того чтобы утешить, Лёхина жалость подействовала как кумулятивный снаряд. Историчка, осознав, что её капитуляцию и слезы видят в упор, разрыдалась с тройной силой и просто накрылась дипломатом. Лёха стоял рядом, хлопая глазами, и не понимал, почему его спасательная операция превратилась в гуманитарную катастрофу....

В общем, до конца четверти Илья Муромец у нас не дотянула. Руководство школы поняло, что класс сожрал  педагога, и заменило её на другую  Татьяну... Тимовну...
«Египетская сила! — точно сказал бы в этот момент фараон Рамзес II, листая наш классный журнал. — Да что ж этим короедам так с историей не везет?!»

Татьяна Тимовна была полной противоположностью Муромцу. Уже через десять минут её монолога хотелось добровольно сдаться в плен татаро-монголам или  впасть в летаргический сон. Сухопарая, флегматичная особа материал вроде бы знала, но её манера речи была изощрённой пыткой для ушей. Татьяна Тимовна не просто говорила монотонно — она постоянно  и безбожно «эээээкала». Её лекция звучала примерно так: «Итак, ээээ… то есть, ребята… Александр Второй… ееее… издал манифест… ээээ… в тысяча восемьсот… ееее…». Класс тихо сходил с ума, мысленно стараясь не начать считать её «ээээ» в тетрадях. Стреляться из циркуля хотелось всем!!!
Бунтовать и доводить до слез вторую историчку за год (после Ильи Муромца) было чревато вызовом к директору. Нужно было кардинальное решение, и мы его нашли, разделив наши уроки на два параллельных мира.
— Если она будет и дальше так «еееекать», мы до выпускного не доживём, — прагматично рассудил класс. — Пусть лучше она слушает нас.

Мы пошли на опережение и предложили Татьяне Тимовне революционный план: вместо стандартных унылых  уроков и опросов по новейшей истории зарубежных стран мы сами будем давать материал. Новая учительница лениво кивнула, издав очередное «ээээ… ну давайте».

Класс четко разделился на «геополитические группировки». Каждая банда взяла себе по одной великой державе. Форма подачи материала была свободной.
Началось то, что сейчас называют «интерактивным проектным обучением», а у нас — «Театром ». Каждую неделю кабинет истории превращался то в английскую телестудию, то во дворец индийского правителя, то в американский конгресс, то в афганский совет. Мы мастерили костюмы из подручных  материалов,  писали сценарии, распределяли роли,  спорили о геополитике и экономике так, что стены дрожали. Но главным триумфом стала... национальная еда.
В конце выступления зрителям  обязательно были предложены угощения той страны, которая была представлена.
Это действительно было интересно.
Это было настолько яркое новаторство, что слухи о нашем карнавале разлетелись по всей школе. Посмотреть на этот историко- гастрономический триумф захотели учителя других предметов и  начали частенько приходить на открытый урок. Татьяна Тимовна флегматично сидела на своём месте, ээээкала, дегустировала «вкусняшки» и методично выставляла нам в журнал жирные пятёрки.

Но если на зарубежной истории царила кулинарно-театральная идиллия, то на Истории СССР маски сбрасывались. Тут гремел совсем другой, перестроечный нерв.
На дворе стоял рубеж 1989–1990 годов. Нас резко, экспериментальным прыжком перекинули из 8-го класса сразу в 10-й и 11-й. Старые советские догмы рушились каждый день, учебники переписывались на ходу, а новые книжки просто не успевали печатать. Вместо методичек нашими учебниками стала гремящая на всю страну публицистика. В домах зачитывались до дыр «Новый мир», «Знамя», «Огонёк» и «Роман-газета». Из каждого угла лилась шокирующая, скрываемая годами правда о сталинских временах, репрессиях и ГУЛАГе.
На уроках истории СССР кабинет превращался в настоящее политическое пекло. Класс раскололся на два непримиримых баррикадных лагеря: «за красных» (за идеалы СССР) и «за белых» (за Новую Россию и перемены).
В самом эпицентре этой гражданской войны местного масштаба стояли мы — трое идейных, несгибаемых защитников коммунизма. Нашим главным и яростным оппонентом стал  Сергей Савинков, который в одиночку, с пеной у рта, держал оборону за капитализм и рыночную экономику.
О, это были не уроки, это были гладиаторские бои! За партами разворачивались такие дебаты, что будущие эфиры Жириновского с оппонентами казались бы на нашем фоне мирной беседой в детском саду. Мы кричали до хрипоты, потрясали вырезками из толстых журналов, аргументировали, спорили о судьбе страны, брызгали слюной и едва сдерживались, чтобы, как Владимир Вольфович, не начать поливать друг друга водой из гранёных стаканов.
В один из дней, когда речь зашла о плановой экономике и дефиците, тишину кабинета разорвал победный возглас Сергея:
— Да посмотрите вы вокруг! — кричал Сергей,  потрясая свежим номером «Огонька». — Ваша плановая система прогнила! Очереди за колбасой, талоны на мыло! Капитализм — это свобода, это полный рынок товаров, где каждый может заработать сам, а не ждать подачки от государства! Рынок всё расставит по местам!
— Да что твой рынок расставит?! — тут же вскипела Лена, подпрыгивая на стуле. — Безработицу и нищету он расставит! При коммунизме у людей есть уверенность в завтрашнем дне! Бесплатная медицина, бесплатное образование, квартиры рабочим давали! А твой капитализм — это человек человеку волк, где богатые богатеют, а бедные по миру идут!
— Лена права! — грохнула кулаком по парте Оля. — Ты, Серёжа, либералов начитался и думаешь, там мёдом намазано? Почитай, что в Америке творится в бедных кварталах! Капиталисты за копейку удавятся, у них всё ради наживы, никакой духовности! А СССР Гитлера победил, в космос первый полетел! Это великая социалистическая держава, а вы её развалить хотите ради жвачки и кока-колы?!
— Девчонки, да вы идеалистки! — не сдавался Сергей,  багровея и переходя на крик. — Космос — это хорошо, но мне ходить не в чем! Ваш социализм держится на дефиците и запретах! Вон, почитайте «Новый мир» про сталинские времена, сколько людей в лагерях сгноили ради ваших строек века! Это, по-вашему, духовность?!
— Не смей равнять великую идею социализма и перегибы Сталина! — отчаянно вступила в бой я,  вытягивая руку с зажатым карандашом в сторону оппонента. — Мы строили общество справедливости и равенства, где нет господ и слуг! Да, сейчас трудно, но ломать великую страну ради спекулянтов и кооператоров — это преступление! Ты ещё поплачешь по СССР, Серёжа, когда твой дикий капитализм к власти придёт!
А что же Татьяна Тимовна? Она многозначительно молчала. Создавалась такое впечатление, что она сама не понимала, что происходит со страной и на наши  бурные дебаты про ГУЛАГ, рынок и социализм смотрела  флегматично, изредка издавала своё коронное: «Ну... ээээ...... потише, товарищи... эээ... господа», и методично ставила нам всем отличные оценки в журнал за «активную гражданскую позицию».

Когда в конце года пришло время подводить итоги, выяснилось забавное. Официальную школьную программу из параграфов советских учебников мы, конечно, так и не выучили. Но нам, прыгнувшим из 8-го в 10-й класс на сломе эпох, она была и не нужна. Мы проживали эту историю здесь и сейчас, совмещая в одном кабинете изысканный театр и яростные политические митинги под свист улетающей в прошлое советской эпохи.