И я, пройдя тропинкою незримой

И я, пройдя тропинкою незримой,
услышу шум, пришедший сквозь века.
Он назовет далекий берег Римом,
а Пилос – городом для рыбака.

В песке – монета с профилем быка.
Эгейский образ непоколебимый.
В глазах его качается река,
где время стало Летой нелюдимой.

Но, если присмотреться, скоростная
магистраль сквозит по мифу, стрела.
И древность современность пропуская
ни капли не состарилась, светла.
Георгиоса интонаций мая
до берега ночного пригнала.

*

В воде осадок с привкусом золы.
Графин – сосуд химический с раствором,
неустойчивый реактив беды,
в котором память щелочью игнора.

Я в нем обугленные дни топлю.
Гомера Одиссей не возвратился,
но я не Пенелопа – разлюблю,
чтоб снова Одиссей во сне приснился.

Ведь каждый, кто любил, уже боец,
кричал во тьме, сходил на полушепот,
живым ли был, лежал ли как мертвец,
белее яшмы темень эфиопа.
И я стою вся в царственном тряпье
прикрывшем лишь последнюю стыдобу.

*

И чайка пишет белым полотно,
которое сотрет дыханьем трасса.
В пустую чашу каменного часа
вползает море, как туман в вино.

О, выключите мне проектор дня!
Итаки так и не существовало!
Все берега придуманы сначала,
чтоб человек не умер от себя!

Та сеть была не сетью – пряжей Мойры,
примеривала саван пустоты,
как волосом Горгоны в пене моря
меня окутав водрослями ты
смывала богом Трои в рукомойник!
И капал кран настойчивой воды.

*

На камне дом и море без границы,
где ветер знает каждого в лицо,
а время не считает единицы
и ходит по лишайнику босо.

Пятнадцать душ, здесь буря мне шептала
предания о соли и весле,
как будто чайка тихо долетала
до серых скал, затерянных во мгле.

Но к вечеру открылось понемногу:
не люди покидали этот край,
как льдина, потерявшая свой май
сам материк дрейфующий к залогу,
к забвению, к истоку, и к излому
уплыл письму подобно роковому.