Келейный плач. Ковчег слов

В тишине своей кельи, оплакивая грядущую гибель мира, одинокая монахиня строит свой маленький ковчег, спасая в нём самое ценное — живое, божественное Слово.


(Из келейных записок инокини Евпраксии
Лето от Рождества Христова 1912-е)


В обители за стенами – тишь да гладь,
Лишь ветер треплет старую тетрадь.
А там, в миру, гремит иная речь,
И страшно мне её не уберечь.

Мой русский, мой язык, моя душа,
Ты молишься со мной, едва дыша.
В тебе – псалтыри древняя строка,
И говор бабы возле родника.

Вот «очи» я пишу – и вижу лик,
Святой, нетленный, строгий и велик.
А рядом кто-то пишет «гляделки» –
И в них лишь озорство да угольки.

Одно и то же зренье, тот же свет,
Но в первом – вечность, в тех – мгновенья нет.
Одно – лампада, что горит в ночи,
Другое – лучины летучий блик в печи.

Я слышу, как меняется народ,
Как слово «перст» уходит из ворот
Обычной речи. Нынче – просто «палец»,
Практичный, деловитый постоялец.
А в «персте» – указующая длань,
Пророчество, завет, святая дань.

И «уста» затворились на замок,
Остался только говорливый «рот».
Устами шепчут «Господи, прости»,
А ртом кричат: «хватай» или «пусти».

И «чело» благостное, где печать ума,
Сменилось «лбом», где каторги сума,
Где пот и гнев, где след от кулака...
Как речь простеет, Боже, и мелка!

Мне чудится: грядет переворот,
Где смысл высокий начисто сотрёт
Людская спешка, злоба, суета,
Где праздной станет Божья красота.

И канут в Лету, сгинут без следа
Слова, в которых теплилась звезда,
Слова, что от молитвы рождены,
Слова, что нам для вечности даны.

И будут люди просто «есть» и «пить»,
Забыв, как можно «трапезу делить»,
Забыв, как можно «хлеба преломить»,
Забыв, как можно «чашу пригубить».

И в этом страх мой. В этой простоте,
Что мнится правдой в праздной наготе,
Теряем мы не буквы, не слова –
Теряем то, чем наша Русь жива.

Молюсь, чтоб сохранил Господь наш дар –
Священный сплав, божественный нектар,
Где быт и дух, где дольнее с горним
Сплелись в одно, и мы – хранимы им.

...И «выя» гордая, что пред Царем Небес
Склоняется, когда утихнет бес
Мирской гордыни, – станет просто «шеей»,
Что гнется под ярмом иль под траншеей
Грядущих войн, что чую я во мгле...
Как мало горнего на суетной земле!

Вот слово «жизнь» – оно еще звучит,
Но в нем все чаще выгода кричит.
А где же «живот»? Тот, что «за други своя»
Кладут на поле брани, не тая
Ни слез, ни крови. В нем – иная стать,
Не просто «быть», но душу отдавать.

И «град» великий, Китеж иль Москва,
Где в каждом камне вечности слова,
Где златятся кресты под синевой, –
Стал «городом», где улей деловой,
Где фабрики, гудки, где лязг и смрад,
Где человек другому уж не брат.

И даже «глас», что вопиет в пустыне,
Что правду ищет и живет о Сыне,
Сменяет «голос» – хриплый, площадной,
Торгующий собой и новизной.
Им не пророчат, им теперь кричат
Призывы те, что души омрачат.

И «десница», что осеняет крест,
Что держит меч, спасая отчий крест,
Становится «рукою правой» лишь,
Которой пишут счет и делят шиш.
И в этой смене – гибельный недуг,
Когда из друга получается слуг.

Я вижу, как тускнеет Божий свет
В словах, которым сотни, сотни лет.
Их вытесняет говор скороспелый,
Короткий, точный, но душою – белый,
Как саван, чистый, но лишенный сил,
Как холст, с которого художник лик свой смыл.

И я молюсь в тиши своей ночной
За каждый слог, за звук его родной,
Чтоб не ушла из языка основа,
Чтоб не осталось в нем лишь пол-у-слова.
Чтоб сквозь «глаза» проглядывали «очи»,
И длилась Русь от ночи и до ночи.