Кусок пирога

     (Это 35 глава романа "Клад")
   
 Лучше хлеб с водой, чем пирог с бедой

  Из отворенной двери пыхнуло жаром. Вытерев со лба враз выступивший пот, Ваня перешагнул порог и чуть не налетел на малорослицу, собирающую тряпкой разлитую по полу воду. Сквозь маленькие оконца свет еле проникал, причудливо рассекая пространство золотистыми полосами, в которых плясали мельчайшие пылинки. С испугом оглядевшись, увидел в глубине горницы большую белёную печь, около открытой заслонки которой суетилась старуха. На столе рядом с печью громоздились полотняные мешочки, из которых бабка что-то сыпала в чугуны. От густого травяного запаха у Вани перехватило дыхание и он закашлял. Яга оглянулась, недовольно проворчав: «Пришёл-таки. А я думала тебя ветром сдуло. Чего застыл, ставь ведро сюда», — и махнула рукой в сторону длинной лавки, поблёскивающей от печного жара широкой скоблёной доской. Осторожно обойдя жену Мяуна, Ваня подошёл поближе и отшатнулся, едва не уронив ведро. На другом конце лавки стояло не то корыто, не то гроб, в котором лежал домовой, покрытый до шеи белым полотном.

— Вот и цыплёнок нашей бешеной курицы вылупился, -ехидно проскрипела бабка. — Сейчас всю воду прольёт. Слышь, Котена, сарафан-то повыше подоткни, а то весь замочишь.

Но Котена только громко всхлипнула.

  Ваня дрожащими руками поставил ведро на лавку и, не справивишись с ослабевшими ногами, плюхнулся рядом, не в силах отвести глаз от домового.

— Нечего тут рассиживаться. Налей в ушат три ковша воды из ведра и один отсюда, — пробурчала старуха и стукнула ухватом по крайнему чугунку на шестке. — Да быстрее поворачивайся, а то зятёк вот-вот окочурится.

  Поняв, что Мяун жив, Ваня прерывисто вздохнул и завертел головой в поисках ушата, не представляя, как он выглядит, но спрашивать Ягу было боязно. На полу под лавкой стояли пустые ведра разного объёма и большая кадка, за край которой был прицеплен изогнутой ручкой деревянный ковшик. Приглядевшись, увидел наверху кадки на противоположных сторонах два выступа вроде ушей да ещё и с отверстиями. «Может, это и есть ушат? А, будь что будет», — и плеснул в него ковшик воды. Старуха молча зыркнула из-за плеча и продолжила шуровать рогачом в печи. «Ну, тогда из чугуна тоже сюда налью, — решил Ваня, с опаской потянувшись к шестку, — только бы Яга меня не прибила». Но всё обошлось, а бабка, ловко работая ухватом, одни чугунки сажала в печь, другие вытаскивала, заставляя Ваню черпать из них и наполнять ушат. От жара Ваня весь взмок, аромат трав так кружил голову, что ноги не слушались и разъезжались по полу.

  Наконец, Яга, сдёрнув с домового покрывало, принялась что-то шептать и поливать Мяуна из ушата. Серая шерсть, которой с ног до головы был покрыт домовой, облепила его, и он стал похож на мокрого котёнка. У Вани защипало в глазах, и он опустил голову. Когда корыто наполнилось, оставив на поверхности только голову Мяуна, старуха вытерла запоном пот с лица и, осклабившись, насмешливо прошамкала:

— Слышь, Котена, с твоего муженька лишь носки вязать, а мяса тут — с гулькин нос. Ты от него только шерсти клок родишь. А я ведь сколько талдычила, что не пара он тебе, да всё псу под хвост. Эх, дура ты дура, на мохнушки позарилась.

— Вы, мамаша, хоть сейчас меня не срамите. Тошно вас слушать, гостя постеснялись бы, — срывающимся голосом ответила Котена.

  Уперев руки в боки, Яга зло зашипела:

- Ага, гость-то, поди, ошалел, когда узнал, кто твой муженёк, так что чего уж теперь стесняться. Да любой бы от такой новости зенки вытаращил. Вот только тебе, мымры полоротой, что совой об сосну, что сосной об сову. Хоть бы самого захудалого омороча окрутила, а то вот вам, мамаша, зятёк- запечный щеголёк. Знала бы я, что ты с Мяуном снюхаешься, на порог бы его не пустила. Зря я старого домового турнула, хоть он и больно проказливый был. А этот — тихоня-тихоней, сидел себе за печкой и ни гугу, вроде и нет его. А тут на тебе, умяукал остолопку. И ведь до сих пор, дурёха, мужем его считаешь, хоть я и выперла некудышника из избы. Нечего на меня таращиться, знаю, что встречаетесь, — и, покачав головой, добавила: — Ну и упёртая ты, Котена, прямо, как твой сбежавший папашка. Он от горшка два вершка, а упрямства — чертова пропасть.

  Бросив тряпку на пол, Котена с обидой заверещала:

— Коль вы, мамаша, не стесняетесь свару при госте затевать, то уж прошу покорнейше и мои слова выслушать. У вас ведь, по правде, все кругом мымры полоротые. А уж коль мужеского пола попался, то он ещё и некудышник упёртый. У нас в избе ни один из них не приживётся. А неровен час омороч приблудится или кто посочнее, то может и сгинуть без следа, будто я не знаю, как это вы делаете, — и метнула горестный взгляд на Ваню,

— А коль мы от вас сбежать удумаем, то и мне не поздоровится, хоть я вам и дочь. Это ведь из-за вас тятенька мой даже весточки о себе не подаёт. Ну и кто согласится мне мужем стать? А Мяун ласковый и добрый, не то, что вы!

— Ишь, как запела! — Яга с досадой так по столу кулаком ударила, что Ваня на лавке подскочил и, облившись с головы до ног холодным потом, приготовился бежать, но Яга уставилась на него огненным взором. — Вот такая, кавалер- воробушек, у меня дочка с мозгами набекрень, вся в папашку пошла. И невдомёк ей, что я только что полудохлого Мяуна с того света вытащила, а ведь могла не делать этого, я же, как она тут расписала, форменная зверюга.

— Да что вы, мамаша, всегда преувеличиваете-то? Разве ж я вас зверюгой назвала? — Котена всхлипнула и, присев на лавку около Вани, заплакала навзрыд, закрыв лицо фартуком.

— О, началось, — проворчала старуха, — опять мокроту разводишь, её и без тебя здесь хватает. Видать, все сговорились нонче меня утопить.

Вдруг красные всполохи в глазах Яги резко потухли, и она медленно расплылась в улыбке, обнажив крупные, клыкастые зубы.

— Однако какая прельстительная картинка вырисовывается: два голубка на одной ветке.

Котена уронила фартук и уставилась на мать заплаканными глазами, а Ваня в недоумении завертел головой, пытаясь увидеть этих спасительных голубков.

— Да не крути так черепушкой-то, мозги вспенишь, — хихикнула старуха, — Как зовут тебя, голубок ты наш сизокрылый?

— Иван, — пролепетал Ваня.

— Уж не серчай, Иван, на хозяек нерадивых. Совсем мы запамятовали, как гостя дорогого принимать нужно. Сей же час всё устроим. Ну-ка, Котена, порадуй Ивана хлебосольством, неси свои подовики с разными припечками.

Котена вскочила, повернула голову к Ване, как бы поправляя сбоку фартук, прошептала одними губами:

— От мамаши ничего не бери, — и метнулась за печку, гремя там посудой.

  Старуха в это время проворно готовила место для угощения, складывая мешочки с травами на полку и протирая стол чистой тряпкой. Затем, вытащив табуретки из-под стола, села и пригласила Ваню занять место рядом. Пристально поглядев ему в глаза, проговорила:

— А теперь, Иван, пока Котена с угощением возится, поведай-ка, зачем тебя Мяун с собой притащил. Да не юли, ничего не утаивай, я не люблю, когда мне врут, — и, плотоядно облизнувшись, поковырялась кривым пальцем в зубах.

  Ваня испуганно закивал, сбиваясь, принялся рассказывать, пытаясь не упустить основное. Однако рассказ получался сумбурным, старуха недовольно морщилась, заставляла его уточнять детали. А Ваня обливался холодным потом, всё сильнее робел и ещё больше запутывался. Наконец Яга с досадой махнула рукой:

— Хватит мямлить. Из тебя рассказчик, как из Мяуна отец моих будущих внуков. Лучше сама буду говорить, а ты кивай, если права, или из стороны в сторону головой мотай, коль что не так сказала. Да не так рьяно черепушкой тряси, а то отвалится. Ты мне, голубок, пока целеньким нужен. Итак, из всего, что ты здесь наплёл, я поняла, что Мяун притащил тебя в Межмирье, чтобы вытащить вон тот тёмный комок с ножками, как у паука, который какой-то Григорий тебе подсадил, желая заполучить цветок папоротника. Так что ли?

— Да, да, — закивал Ваня.

— Ну, Мяун и болван! — всплеснула руками Яга. — Вот ведь прилипала наглый! Неужто он думал, что я ваши хотелки исполнять буду? Его-то самого из могилы вытащила только из-за Котены, чтоб она соплями да слезами мне нервы каждый день не мотала. Скажи, голубок, а тебе за какие заслуги я помогать должна? — и вопрошающе уставилась щёлками чёрных, запавших глаз.

  Ваня ничего не ответил, уронив голову на грудь, а Яга, отвернувшись, в задумчивости застучала пальцами по столу.

— Однако удивил меня зятёк знатно, — забормотала старуха, рассуждая вслух. Вот уж никак не думала, что он настолько ушлый, что сможет протащить через проход человечка. Оплошал Дубыня, поди, локти себе замучился кусать, — и, помолчав, снова заговорила: — А ведь Мяун-то рассудил верно, что я помочь должна. Да, недооценила я зятька, признаю. В немудрёной задачке ошиблась. Ясно же, что Григорий с ведьмами обязательно меж собой передерутся из-за бриллианта, коли цветок добудут. Тот, кто с тёмными крепко связан, никого не пожалеет, чтобы возвыситься над остальными. Ну и, конечно, вожаки из разных миров, почуяв силу бриллианта, тоже подключатся, убивая друг друга и круша всё вокруг. Начнётся беззаконие и форменный бедлам. Теперь понятно, почему старый хрыч Боли-бошка страх потерял и в моём ягоднике охотился, он всегда нос по ветру держит. Значит, слух о бриллианте уже просочился. А Дубыня, как только увидит опасность, из прохода сразу умотает, и к нам опять вместе с беженцами набьются всякие твари, жрущие всё подряд. Дверь-то в Межмирье больно уж хиленькая была, её пинком выбьешь, а крепкую поставить толстопуз вряд ли удосужился. Помнится, такое уже было. Вот только года мои не те, чтобы, как раньше, охотиться на чудищ и охранять избу. На Котену расчёта нет, она в своего папаню коротышку уродилась.

  Метнув на Ваню странный, пронзительный взгляд, Яга замолчала и ещё сильнее застучала пальцами по столу. За печкой послышался шорох, и старуха недовольно прошамкала:

— Эй, Котена, хватит подслушивать, гость заждался твоих пирогов.

— Очень мне нужно подслушивать. Я уже вдосталь от вас всякого наслушалась.

  Котена вышла, неся в обеих руках большое деревянное блюдо с аппетитными кусками румяных пирогов. Поставив на стол, кивнула:

— Вот, Иван, милости просим, угощайся. Тут разные припечки: и с ягодой, и с зайчатиной, и с рыбой, и с грибами, и с кашей. А чай из разнотравья я заварила и сейчас вынесу.

— Э, нет, — ощерилась Яга, — ты, Иван, вначале напитков моих испробуй. У меня кое-что на такой случай припасено.

И, встав из-зи стола, подошла к полкам с занавеской. Там теснились глиняные кувшины, крынки и ещё какая-то посуда.

— Вот в этом бураке у меня отменный квасок хранится, с устатку в самый раз. Ну и, сбитня нонешнего горяченького, на лесном медке, попробуй. Тебе понравится, не пожалеешь.

— Это зачем вы творёным квасом гостя напоить хотите? — вмешалась Котена. - Да и вам его пить не надобно. А то в прошлый раз так наквасились, что разбуянились и избу вышагивать заставили, какой-то, как его, парад принимая. Да ещё и ругались непотребно, коли она невысоко лапы поднимала. И где только научились такому негожеству? Три горшка, пять мисок, кувшин да плошку разбили и чуть весь огород не вытоптали.

Старуха крякнула, вернула бурак на место, и Ваня заметил, как она одновременно другой рукой быстро схватила снизу небольшой глиняный кувшинчик с завязанным горлышком и спрятала его в карман фартука.

— Любишь ты всё испортить, Котена. Прямо хлебом не корми, только бы меня уязвить, — проворчала Яга.

— Ну, коли посуды не жаль, то можете творёным кваском угоститься и с Иваном у избы парад принимать. Только меня потом не заставляйте убираться, мне и прошлого раза хватило.

— Вот ведь ехидница какая. Хватит языком чесать, тащи свой чай да налей в стаканы в серебряных подстаканниках, которые в поставце для особого случая хранятся.

Яга снова уселась на табуретку и, указав пальцем на кусок пирога с ягодами, прошамкала:

— А ты, Иван, пока Котена суетится с подстаканниками, прямо сейчас вот этот кусок и попробуй, видишь, как он сластью сочится, так и просится в рот.

  Глаза старухи вместо узких, запавших щёлок стали такими же, как у той юной девицы, которая прогнала Боли-бошку. Не моргая, они внимательно смотрели на Ваню. Он почувствовал, как его что-то мягко и одновременно крепко обволакивает, заставляя подчиняться голосу Яги, и рука сама потянулась к этому куску. Но, откусив, он поперхнулся, а, пытаясь проглотить, так подавился, что даже вздохнуть не мог. С открытым ртом и выпученными глазами Ваня лишь хрипел, глядя, как Яга, вытащив из кармана кувшинчик, сорвала с его горлышка завязку и, сунув ему в рот, плеснула какую-то терпкую, холодную жидкость, и это явно был не горячий сбитень на меду.

— Она меня отравила, — это была последняя мысль, мелькнувшая в угасавшем сознании Вани.