Анатомия нарушенного доверия

За кулисами загородного оупен-эйра, за пределами слепящих прожекторов главной сцены, расстилался бескрайний палаточный лагерь. Несколько дней затяжного августовского ливня превратили подмосковное поле в вязкое, хлюпающее болото. Обыватели в своих глянцевых сетевых отчетах взахлеб штамповали приторные лозунги о «духе свободы, рок-единстве и палаточной романтике». Но она видела этот фальшивый фасад насквозь.

Она шла по хлипким, скользким деревянным настилам, и тяжелые каблуки ее армейских ботинок на высокой платформе с каждым шагом глубоко увязали в холодной, жирной грязи. Черный плащ из плотной ткани был застегнут до самого подбородка, полностью закрывая тело, словно броня. Лицо  выражало абсолютное, глухое отстранение Актера-Наблюдателя. Она была здесь как One-Woman Project. Она  приехала на фестиваль за свой собственный прайс выдать этой многотысячной толпе сокрушительный, злой индустриальный звук. Ее лазерный сканер ума работал в упор. Дождь смыл с толпы маски благопристойности. Их лица открывались ей без фильтров, как хаотичное, неприятное наслоение пота и отмерших чешуек кожи. Самый издевательский троллинг природы проступал у синих кабин пластиковых туалетов на краю поля, где толпа бездумно выстраивалась в душные очереди, чтобы обслуживать свои нижние выделительные шлюзы. Вся эта физиологическая вонь, перемешанная с испарениями мокрой земли, была ей глубоко отвратительна.

Она шла мимо палаточного лагеря, и за ее внешним монолитным спокойствием скрывалась безжалостная, выжигающая память. Внутри нее, за рёбрами жесткости готической брони, до сих пор ворочалась тяжелая, острая боль. Она помнила все в мельчайших, удушающих подробностях. Помнила тот знойный Бедлам прошлых лет, когда совершила главную ошибку — доверилась конкретным людям из этой тусовки. Другим музыкантам  и их друзьям. Она открылась им, впустила за флажки базовой безопасности. Она вспомнила, как эти паразиты начали нагло ломать ее правила игры. Как ее, чистую и автономную, заставляли до судорог, до физической тошноты терпеть мерзость их тактильной пошлости, пачкать руки в чужой склизкой субстанции и задыхаться. Ей было противно, она ломала себя и терпела, надеясь на то самое «братство и принятие», о котором они пели. А они, упиваясь скрытым садизмом измождения, требовали всё больше. Им всегда было мало. И в финале, когда она была истощена, они, со своим ущемленным ЧСВ, состряпали гнусный заговор из сплетен. Ее техническую переписку из с организаторами фестиваля слили третьим лицам, переврали, настроили против нее всё инфополе и швырнули в лицо обвинение: «Твоя отдача тусовке какая-то не такая! Ты какая-то дефектная и токсичная!» Ее доверие распяли ради мелкой, лакейской спеси. Этот опыт навсегда выжег из нее иллюзии, оставив звенящую, стерильную пустоту ума.

Вдруг из сизого дыма костра, где сидела местная шобла рок-н-ролльщиков, блогеров и музыкантов традиционных групп, вывалился человек. Её оптика мгновенно считала его дефекты. Это был не организатор, с которыми лучше не ссориться. Это был он. Музыкант-обоссум из ее прошлого, тот самый конкретный обидчик и палач, который когда-то причинил ей эту боль. Убаюканный алкогольным анабиозом и наглым ЧСВ, он решил, что старые капканы еще работают. Обоссум приторно ухмыльнулся, маскируясь под пафосный новояз о «старой дружбе и рок-солидарности». Он сделал наглый шаг вперед, нарушая границы телесной неприкосновенности, и протянул к ней свои грязные, потные руки, пытаясь домогаться ее внимания и устроить тактильную диверсию.

— Эй, ну чего ты вечно держишь дистанцию? — душно протянул он, ломая ее контур на глазах у подхихикивающей палаточной своры. — Твоя отдача тусовке всегда была какой-то не такой. Хватит дуться, проработай уже свои блоки и травмы с психологом, будь проще!

В этот миг вся накопленная годами злая ярость переплавилась внутри нее в ледяной монолит. Она больше ни одной секунды не собиралась терпеть их мерзость. Она официально объявила абсолютную телесную и ментальную неприкосновенность себя. Она резко выбросила руку вперед, костяшками прямо в его лицемерную маску. Указательный и средний пальцы вскинулись вверх, наглухо перекрывая ему обзор. Суровый, чистокровный британский ультиматум. The Two-Fingered Salute ладонью к себе. «Up yours!» Пошел нах. Убирайся дьяволу, к чёрту. Моментальный, превентивный тотальный пожизненный бан обидчику. Обоссум был мгновенно обнулен в нелицо и отлетел обратно в туман костра под растерянное молчание своих лакейских спутников.

Она развернулась и пошла прочь, чеканя шаг тяжелыми берцами по грязи. Через час она нажмет на клавишу ноутбука на главной сцене, и пулеметный минус локомотива бочки кардана разрежет этот оупен-эйр. В архаичном зловещем бридже под рев инструментов она выдаст мощнейший контролируемый шепотный скриминг строго в четыре удара бочки, празднуя  ЖИЗНЬ на своих собственных, суверенных условиях. А ночью она уедет с этого прогнившего поля, вернется в свои безопасные сорок квадратных метров физической чистоты и наглухо запрет железную дверь на замок от их вони, фейков, заговоров и фальшивого катарсиса. Она осталась снаружи их Бедлама. Она — сама себе госпожа.