Ночь тысяча первая

Калитка скрипит, как строка, не дошедшая до пера.
Рассвет догорает на куполе, словно таблетка аспирина.
Ты спишь, разметав по подушке чернила и нрав,
а я говорю, говорю, как заезженная пластинка мира.
География рта совпадает с изгибом Евфрата,
хотя никакого Евфрата нет, только пыль и песок часов.
Синдбад-мореход в дырявом халате завхоза
выносит ведро чешуи и куриных остовов.
Империя видит себя в отраженье ножа,
которым режут хурму на закате, не думая вовсе о власти.
Всё сказано тысячу раз. И душа
устала бояться под утро порваться на части.

– А дальше?
Я знаю, ты любишь, когда я играю в наложницу.

Ночь плотная, как повидло из тутовника, липнет к зрачку.
Пространство сгущается в кокон, в зрачок переулка.
Я слышу, как время, присев на ночную вахту в углу,
жует мое сердце, как старую, жесткую булку.
Мне б сбросить чадру и браслеты, да выбежать вон,
в арбузные корки, в верблюжью мочу, в немоту площадную.
Но держит хребет этот каменный трон,
и горло, где слово любое рифмуется с «жаждаю».
Смотри: как легко перламутровый вязнет кинжал
в подушке, набитой гагачьим грядущим покоем.
Я знаю: все те, кто служил здесь, никто не бежал
из этого текста живым. Нас укроют обоих.

– Не спи.
Я сейчас про любовь. Это важно. Где моя зажигалка?

Ты думаешь, мастер? Да нет же, он здесь не ночует.
Он в Риме, где камни тверды и строка холодна, как сталь.
А тут у меня шаровары в пайетках и сердце вкрутую,
и я пришиваю к рассвету последнюю эту деталь.
Чтоб не прервалось. Чтобы глотка, забитая прахом историй,
извергла не крик петуха, а хрипенье: «Живей, говори!»
Вот мы и остались: я, ты и над нами, как Ноев ковчег,
эта башня из букв, где расплющено время до плоской зари.
Просто город плывет, отрываясь от почвы, как старый корабль,
увозя в трюмах финики, жемчуг и слово «терпи».
На базаре орут. И халвой, и утробой разит.
Государство стоит, улыбаясь щербатым резцом палача.
Но покуда ты слушаешь, мальчик мой, даже не шевелясь,
и покуда я вру о Джинне, забывшем, зачем он зажёг эту глину, –
не случится беда. Не начнётся.
Ну вот. Не кончается связь.
Я сплетаю узор, словно рану в боку, паутину.

Спи. Утром доскажем.
Тысяча первая – будет другая. Сладкая. Длинная.

Или, знаешь, давай не доскажем. Оставим, как есть:
этот город – палач, караван-сарай из тщеславья.
Надоело. Любовь – это если не дать себя съесть
ни дворцу, ни империи, ни календарю, ни преданью.
Если хочешь, мы выйдем сейчас, не дождавшись утра,
прямо в этой чадре и в твоём запылённом халате.
Я три года плела кружева из добра и из зла,
чтобы нас не убили. Но нынче – душа на канате
обрывается в пропасть, где нет ни секир, ни господ,
только берег и ветер...

Я люблю тебя так, что багдадские крыши текут,
словно воск на запястье в игре, где давно не осталось ставок.
Этот город умолк. Только где-то в груди, как в мечети, поют,
да в ладони твоей, как в гнезде, созревает мой жаркий осадок.
Говорят, я хитра, говорят – языком заплетаю рассвет,
чтоб петух задохнулся и клюв свой не вставил в загривок.
Это правда. Я вру. Потому что любви без вранья
не бывает, мой свет. Настоящее – слишком разрывно.
Потому что любовь – это если смотреть на него,
даже если он спит, и на веках дрожит паутина.
Потому что любовь – когда страшно, что завтра темно,
и не будет возможности снова придумать Али-Бабу и сына,
и принцессу Будур, и летучий ковер, и халву,
и что там еще водится в пыльных томах этих сказок.
Я люблю тебя так, что пока я живу,
в этом городе нет ни могил, ни чернил, ни указов.
Только влага в глазах, только соль на губах, только дрожь,
с которой мое запястье касается твоего запястья.
Этот мир – он закончится завтра. Но ты подождёшь,
если я попрошу? Я умею просить. Я согласна
быть и Птицей Рух, и Джинном в кувшине, и лампой Аладдина,
и шлюхой с базара, и пери, и просто горячей лепёшкой
на твоем языке. Только б эта ночь длилась,
как струна, как строфа, как ребёнок в утробе.

Слышишь? Утро. Петух захлебнулся моим поцелуем.
Я люблю тебя. В тысяча первую ночь я рискну
рассказать, как вдвоем мы отсюда уходим. И торжествуем.