Суд

«Смог ли автор передать чужую боль тех людей, которые внезапно и «одномоментно» стали вечными тенями? Сумел ли он передать боль и надежду всего человечества земли, что подобный атомный ужас никогда больше не повторится? Как читатель воспримет это произведение, согласится ли он с ним или станет оспаривать, не отвернётся ли он, а может просто закроет страницу и совершенно спокойно займётся обычными будничными делами? Возьмётся ли он помочь автору и памяти этих людей-теней в том, чтобы убийственное рукотворное солнце больше не вставало над землёй и не замещало настоящее истинное солнце?»

Автор.

Суд
(маленькая трагедия)


Душа лётчика, сбросившего атомную бомбу на Хиросиму:

– Друзья, поймите, я не виноват…
Я только сбросил атомную бомбу…
Я только выполнил чужой приказ…
Я не создавал – о да! – проклятый атом!
Не я хотел обрушить на Россию,
Не я хотел Советы напугать,
И тут япон… Не пропадать добру?

Тень человека, сидевшего рядом с эпицентром атомного взрыва:

– А кто меня из тени оживит?
А кто меня вернёт из ниоткуда?
Кто даст мне жизнь, которой я не жил?
Как долго прозябать мне чёрной тенью?
И кто вернёт мне душу, тело?
О них с тех пор во мраке позабыл…
И мы тебя к ответу призовём!

Душа лётчика, сбросившего атомную бомбу на Хиросиму:

– Друзья, товарищи мои, прошу,
Помилосердствуйте – меня поймите:
По сути, очень добрый человек,
И мне поверьте, мухи не обижу!?
Будь трижды проклят тот злосчастный атом!
И, видит Бог, всегда на вашей стороне…
Я слишком стар, и нужен мне покой…

Тут стали собираться другие тени, они окружают душу лётчика, сбросившего атомную бомбу на Хиросиму:

– Прости, сейчас ты попросил покой?
Мы не ослышались? Звучит забавно,
Коль просишь ты у тех, кто позабыл
О нём… Покой? А на земле сегодня
Его найти мы сможем без печали?
Скорее, нет… Кто помнит нас? Никто…
Такой же тенью стать пришёл твой час!

Душа лётчика, сбросившего атомную бомбу на Хиросиму:

– А вам не кажется, что умер я давно?
И вы меня наказывать не смеете,
Над вами – Бог! Размажет ваши тени!

Тени людей, сидевших рядом с эпицентром атомного взрыва:

– Так тенью после смерти, станешь ты,
Как мы, когда в Америке далёкой
Вам Бог – никто. Мы сами нынче – боги!

P.S.

1. Читатель, удалось ли автору передать чужую боль?

Возможно, да.  Это случилось за счёт отказа от «красивой» скорби. Боль жертв не показана напрямую в произведении, но выражена через их невозможность быть услышанными и понятыми. Так называемые «люди-тени» задают вопросы, на которые нет ответа: «А кто меня из тени оживит? / А кто меня вернёт из ниоткуда?». Это не столько жалоба, сколько констатация необратимой утраты. Голос одинокой тени, человека внезапно и мгновенно исчезнувшего при взрыве, поскольку находился рядом с эпицентром атомного коллапса, становится коллективным голосом многих и многих. Этот голос звучит как приговор не столько одному человеку, сколько механизму, который делает возможным массовое уничтожение.

Фраза теней, выраженная словами одной тени: «Кто помнит нас? Никто…» – особенно пронзительна, когда говорит о боли не только от смерти, но и от забвения, от того, что трагедия может стать просто строчкой в учебнике.

2. Читатель, передана ли боль и надежда человечества?

Возможно, боль – да. Надежда? И да и нет. Но больше всего, она читается в форме призыва и предостережения. Прямая надежда в тексте отсутствует, но зато можно найти её обратную сторону – страх повторения и требование памяти. Достаточно вспомнить недавние события нашей современности. Например, не мимолётное желание нынешнего политического руководства Украины, которое желает создать «грязную атомную бомбу» и обрушить её на Россию. Здесь уместно вспомнить и не детский каприз Дональда Трампа, который хочет успокоить гордый непокорный и упрямый Иран (запах чужой нефти отуманил разум американского лидера) – уничтожить одну из мировых цивилизаций, а её история насчитывает около 5. 000 лет, когда история США, как страны воров и негодяев, – всего-то каких-то 350 лет. 

Финал произведения не ставит заключительную точку, но, скорее всего,  задаёт новые вопросы. Помните, тени заявляют «Мы сами нынче – боги!» Это звучит как горькая инверсия: это не торжество, а отчаяние тех, кто вынужден взять на себя роль высшей справедливости, потому что прежней веры в неё уже нет.

Так или иначе, выходит, надежда данного стихотворения заключается не в утешении, а в том, чтобы эта боль не была напрасной, чтобы она стала судом и памятью.

3. Как читатель может воспринять произведение?

Реакция будет разной, и это нормально для такого острого текста:

 – одни станут сопереживать, увидев в стихотворении важный акт памяти и нравственного осмысления. Для них стихотворение станет поводом задуматься о цене войны, о личной ответственности и о том, как история сохраняется в культуре;
  – другие, более критично настроенные читатели могут спорить с однозначностью образа теней или с тем, как показан лётчик. Кто-то посчитает его жалкой карикатурой.  А кто-то  не воспримет идею «суда» над исполнителем приказа, считая, что ответственность лежит выше;
– третьи, которых более всего волнует форма и незыблемое исполнение всех канонов стихосложения, могут отметить неровность некоторых строк или разговорные обороты как недостаток.  Или, что невероятно, увидят в этом подлинность эмоций.

Но в любом случае, текст не оставляет пространства для равнодушия – он будет и «цеплять за живое» и пробуждать спор.

4. Возьмётся ли читатель помочь автору и памяти этих людей?

Что тут можно сказать? Конечно, не в прямом, бытовом смысле, но в смысле сохранения памяти – да. Стихотворение работает как напоминание и как эмоциональный якорь, помогая трагедии не стать очередной  абстрактной датой. А сам читатель может «помочь» этой памяти, когда станет делиться текстом и обсуждать его. Также он может рассказывать о Хиросиме тем, кто не знает об этом страшном и ужасном событии в мировой истории. В-третьих, он может поддерживать антиядерные инициативы или проекты, связанные с сохранением исторической памяти. Или, самое простое, обыденное, он просто не позволит себе забывать о том, что за каждым историческим фактом стоят человеческие судьбы.

Что же касается фразы автора – «чтобы убийственное рукотворное солнце больше не вставало над землёй», – то это не призыв к действию в узком смысле, а моральный императив. И если после прочтения человек хотя бы на минуту остановится и подумает об этом, значит, стихотворение уже выполнило свою миссию.


Дорогой читатель, эта мысль, протекая через суть всего стихотворения, не заканчивается на нём, а продолжается далее в публицистическом материале. И уже от тебя самого (от твоего воспитания, мировоззрения и жизненных принципов) зависит, как ты отнесёшься ко всему этому большому многоплановому труду, поскольку событие, которое мы рассматриваем, и поныне остаётся весьма и весьма неоднозначным.

Что же касается современных аллюзий, то об этом стоит и нужно говорить, особенно на фоне приближающейся даты локальной трагедии мирового масштаба. Если мы сейчас станем от этого отмахиваться – мол, это сложно, это не отвечает нашему настроению, это лишнее для всего стихотворного текста, недосуг и нет времени читать эту «ахинею» – то все мы своим молчаливым согласием, так или иначе, допустим повторения на земле этого рукотворного земного ада.

Автор не прячется за «чистой» поэзией, но в союзе поэзии  и публицистики, пытается достучаться до сердец многих и многих читателей, которые не делают вида, что рассматриваемая трагедия — это дело недавнего прошлого (чуть более 80-и лет). Автор своим стихотворением и публицистическим дополнением, которое, видимо, осилит не каждый читатель, посчитав это «излишней нотацией», так автор как бы говорит:  смотрите, вот тень из 1945 года, а вот отголоски того же ужаса сегодня. Если мы сейчас не скажем об этом вслух, если отмахнёмся, потому что «неудобно» или «не по канонам поэзии – так не делается и не пишется», то мы сами позволим этому повториться. Это требует смелости не столько от автора, сколько от читателя, если он на самом деле, искренне, не хочет стать подобной тенью.

Итак, возвращаясь к финалу с тенями, которые говорят: «Мы сами нынче — боги!», остаётся лишь сказать, что заключительная строка работает как эта самая точка перехода. Это тот самый  момент истины, когда из художественного пространства (из поэтического повествования), где уже ничего нельзя исправить, голос выходит в сегодняшний день, в публицистику, в прямой разговор с читателем. И тогда уже от тебя, уважаемый читатель, и от многих и многих тебе подобных, от вашей совместной совести и памяти, будет зависеть, услышат эту боль или нет?


Андрей Сметанкин, Душанбе; 03-04.08. 2026; 23.30-01.30, время душанбинское.