Нигилизм

Ничто. Ничто. Ничто святое
Не озарит немых углов,
Лишь красотою неземною
Стучит в висках тяжёлый зов.

Ни мук. Ни веры. Ни измены.
Лишь соль на стоптанных кирзах,
Лишь дым, лишь слякоть, только стены,
И шмон, как тень в пустых глазах.

То время  между сном и смертью,
Меж страхом и немой тоской,
Как сердце, сдавленное клетью,
Толкало срок перед собой.

А у кого-то дома дети,
А у кого жена в запой,
И сердце, сдавленное клетью,
Несло свой срок, как крест земной.

И вновь. И вновь. И вновь сначала
Гоняла ночь своё кольцо,
Луна над зоной замерзала,
Надев казённое лицо.

Никто. Никто. Никто не вспомнит.
Лишь капли бьют в железный лист,
И вдоль барака бродит гномом
Нарядчик, главный пофигист.

Идёт нарядчик вдоль ограды,
Считая смены и шаги.
Ему — чужие наши взгляды,
Ему — привычны все враги.

Нам в этой жизни всё запретно,
Нам в этой жизни всё нельзя,
Ведь мы на производстве вредном,
Такая  трудная стезя.

Нам дали смены, дали нормы,
Конвой и серый-серый двор,
И дни, которые, как воры,
И годы, сложенные в срок.

Нам пайка, нары да кино
Из ржавой сетки у порога,
Шагов до вышки так немного,
Беги туда, где ждёт конвой,

Так встретишь ты святое, злое,
Свою последнюю зарю…
О подоконник пеплом снова
Бычок тяжёлый раскрошу,

И брошу жить! И брошу пить,
И вновь в беспамятстве суровом
Начну по сроку жизнь делить
Меж словом Вора, Божьим Словом.

А дождь всё бьёт по ржавой крыше,
И ветер трогает замок,
И тот, кто пал, и тот, кто дышит,
Несут — один и тот же срок.

Пусть мыши двигают колёса,
Чтобы смогли мы превозмочь
Эпоху циников раскосых
И вновь увидеть свет над мглой.

Не застрахованный на сто
От будь и от потерь,
Я ставлю бабе Любе стол
И блюзы группы «Дверь».

Всё как-то странно сорвалось,
Достать в февраль чернил,
И штырит мировая ось,
И Ось Буторин жив.