Новая подборка на Золотом руне 02. 08. 26

Оловянный солдатик


***

Жизнь  – дорога с росой медвяной...
Повстречался в её конце
мне солдатик там оловянный,
принц и нищий в одном лице.

Узы, связанные так хлипко,
след на сердце от колеса...
Неуверенная улыбка
и оливковые глаза.

Было твёрдым его сердечко,
что не знало добра и зла.
Но оно не сгорело в печке,
я спасла его, я спасла.

Где-то ждёт его дом старинный,
мир неведомый и чужой,
балерина с ногою длинной
и с безжизненною душой.

***

Кто ты, потеря моя иль находка,
дождик слепой иль степной суховей...
Быстрая, лёгкая эта походка…
Мне не угнаться за жизнью твоей.

Стрижка мальчишечья, стиль молодёжный,
стойкий солдатик в пехотном строю...
Технике учишь, но я безнадёжна,
и далеко от тебя отстаю.

В этом давно уж покорно уверясь,
следом зачем-то иду по тропе...   
Не догоню, так хотя бы согреюсь
мыслью, и словом, и сном о тебе.

***

Оловянный солдатик, аскетик,
неулыбчивый мальчик, дичок...
Как увижу тебя на дискете –
так сердечный стучит каблучок.

Что стучу в твою душу мальчишью,
что ищу в ней – не знаю сама.
Обвожу тебя бережно мышью,
сохраняю в свои закрома.

Почему так пути наши розны,
так судьба далеко развела.
Почему ты родился так поздно
и не я тебя жаль родила.

Где б ты не был и с кем бы ты не пил –
ты со мною как лучик во мгле.
Да хранит тебя ангел на небе
и забота моя на земле.

***

Ты в этой шапке как подросток,
глаза улыбчато-печальны,
и угловат как перекрёсток,
где мы пересеклись случайно.

Живи же изо всех силёнок,
старайся быть – мне так спокойней.
Ты мне как матери ребёнок.
Я не пущу тебя на бойню.

Спасу от этого безумья,
наивно заслоню руками,
и в околосердечной сумке
запрячу под семью замками.

***

Как сто сестёр тебя люблю я,
как сто сестёр.
Моя любовь как алиллуйя,
а не костёр.

Под тенью пальмы, солнцем юга
нам не бывать.
Мне хочется тебя баюкать
и укрывать.

И сердце бьётся, не шалея,
не в унисон.
Ребёнку ведь всего важнее
спокойный сон.

Люблю тебя совсем не страшно –
легко, шутя.
Живи, солдатик мой бумажный,
моё дитя.

Люблю тебя без соли-перца,
а как родню,
и в этом мире, словно в сердце,
я сохраню.

Сквозь грязь и холод, дым и копоть,
сквозь кровь и смерть
я сохраню твой нежный локоть
и тихий смех.

Люблю, как и не снилось Богу
в его кругу,
как сто сестёр любить не могут,
а я могу.

***

Как мячик на резиночке из детства –
бросай его, а он опять в руке, –
так от тебя мне никуда не деться,
я вечно рядом, хоть и вдалеке.

Как варежка смешная на резинке –
не потеряюсь, сколько не роняй.
Храни меня в души своей корзинке,
я не родня, но я твоя броня.

Любовь моя не ведает кануна,
ни статус свой не знает и ни ранг.
Как жизнь иль смерть меня б ни оттолкнула –
я возвращаюсь, словно бумеранг.

***

Я за тебя в огонь и в воду,
и там, в огне том и воде,
ещё и суп сварю в угоду,
и подогрею на плите.

Своею прихотью ведома,
тебе настряпаю котлет,
чтобы ты чувствовал: ты дома,
когда бываешь раз в сто лет.

Ты скажешь мне: с какой же стати?
А очень просто: для меня
ты оловянный тот солдатик,
спасённый мною из огня.

От нелюбви и от забвенья,
от неудач и маяты
приют дала в стихотворенье,
где будешь жить как дома ты.

***

Не знаю, что это такое к тебе –
колючий дичок, светлячок в темноте,
не так это важно, как можно назвать,
а важно, что можно окликнуть, позвать.

Когда же как нищему вместо монет
в ладони ложится тяжёлое «нет» –
к нему добавляю «ещё» и «пока» –
и сразу становится тяжесть легка.

Мне хочется медленно-медленно жить,
в остывшем костре угольки ворошить,
высматривать звёзды в прозрачной реке,
выгадывать счастье себе по руке.

Солдатика сердце сгорело в огне.
Была для тебя огонёчком в окне...
Но радуга долго не может гореть –
иначе привыкнут, не будут смотреть.

Осталась я там, где меня ты забыл.
На шорох случайный – бессмысленный пыл.
И нет ничего мне на свете важней
того, что с годами нежней и нежней.

Стихи, что я выпущу в жизнь, не стерев,
взметнутся под небо, как птицы с дерев,
и будут порой, пролетая в окне,
кому-нибудь напоминать обо мне.

«Ну всё как и в жизни», сказали, прочтя,
хотя это был только сон и мечта.
По небу плывут и плывут облака,
меня окликая издалека.

 ***

Ночь как слёзы глотает звёзды...
Неужели другая ночь
всё поглотит — все наши гнёзда,
всё, что нам не сберечь невмочь.

Я-то думала, только в сказке –
Змей Горыныч, Кощей, Дракон.
Символ века не маски – каски.
Жизнь, поставленная на кон.

Мы не люди, мы человечки,
просто пешки чужой игры.
Оловянный солдатик в печке.
Мир отправлен в тартарары.

***

Реки, полные крови,
руки мёртвые и веки –
это фон моей любви,
искажения, помехи.

То, что нас уже с тобой
не скрепляют больше путы –
это вирус или сбой,
это просто бес попутал.

Как случайные черты
я стираю их, стираю,
чтобы снова я и ты
оказались в сердце рая.

Ты да я, да мы с тобой –
и никто вокруг не мучит.
Тон небесно-голубой –
никаких помех и тучек.

Убирайся, солдафон,
прочь, орудия и каски.
Ваши войны — это фон,
только фон любви и ласки.

***

Что ж, всё идёт по плану, по порядку всех
выстраивают в очередь до ада.
Страна идёт искать… а кто не спрятался –
она, как и всегда, не виновата.

Уже нельзя послать к такой-то матери –
по коридору поступь командора.
Ни двери не спасут, ни юбка матери
от смерти, преступленья и позора.

Солдатики, игрушки оловянные,
вы тычетесь во все лазейки слепо.
Остались только норки деревянные,
лишь поезда, летящие по небу.

***

Даже в самой кромешной печали
есть открытое настежь окно.
И куда бы ты в ночь ни отчалил –
не окончится жизни кино.

Будет лес всё насвистывать вальсы
и выныривать месяц из тьмы...
Расставляю сервизы и вазы.
Мы пируем во время чумы.

Жизнь простая, мясная, земная
озаряет на миг невзначай.
Провалиться ли свету – бог знает,
но чтоб нам неизменно пить чай.

Я не знаю, что будет с тобою,
ты не знаешь, что будет со мной.
От судьбы укрываю любовью,
как селёдку под шубой цветной.

Как Марина сказала когда-то:
«Надо мальчиков баловать, им
на войну вдруг придётся, в солдаты...
Путь господень неисповедим».

И опять ведь как в воду глядела!
Впору снова как Мунку вопить...
Но пока там ещё суд да дело,
будем баловать, холить, любить.

Эти нежные детские пальцы
не привыкли к мешкам вещевым.
Оловянный солдатик, останься
невредимым, родимым, живым…


Когда прощаемся в прихожей 

***

Когда прощаемся в прихожей               
и не хватает мне брони,
пойми, почувствуй это кожей,
повремени, повремени!

Мой сон, где всё светло и мудро,
где тот, что ангелу сродни,
не исчезай из глаз под утро,
повремени, повремени!

Любви моей святое бремя,
весны былой златые дни,
моё безжалостное время,
повремени, повремени!

***

Руки тебе на плечи,
губы к твоей щеке.
Будешь опять далече,
хоть и невдалеке.

Каждая строчка тросом
держит над бездной нас,
любит тебя без спроса,
не поднимая глаз.

Словом с секретным кодом
их зашифрую я,
чтоб показалась мёдом
горькая жизнь моя.

***

Сухие листья поцелуев
касались косвенно лица...
А я люблю напропалую,
без памяти и без конца.

И что там от самообмана,
от эха улетевших лет,
но вышел ёжик из тумана
на лампы сумеречный свет.

Она тумана не рассеет,
не осветит дальнейший путь.
Пусть Бог стихи мне сверху сеет,
а остальное – как-нибудь.

Но всё проснётся, встрепенётся,
– о сердце, только не балуй! –
когда щеки моей коснётся
сухой как осень поцелуй.

***

Как ребёнка я тебя балую,
обнимаю плечиков броню.
Там в прихожей – кучка поцелуев.
Я их соберу и сохраню.

За порог куда-то закатились,
столько лет мне были не видны.
Где-то по углам они ютились,
так малы, тверды и холодны.

Их возьму, дыханьем отогрею,
положу на мягкую кровать.
А потом пошлю тебе скорее –
можешь снова ими целовать!

***

Это были лишь огрехи,
не грехи.
Бог воздал мне на орехи
за стихи.

На прощанье на дорогу
обними.
У меня себя попробуй –
отними.

Высоко тебя держу я –
не достать.
Не проси любовь живую
перестать.

***

Обниму тебя рифмами парными,
прежде чем отпустить за порог.
И словами простыми, кустарными
окружу, чтобы ты не продрог.

Полотно нашей жизни суровое,
но добротное, не расползлось.
Согревает нас детство дворовое
и всё то, что ещё не сбылось.

Не дворец, а всего лишь прихожая,
но задержит нас тут бытово
на любовь что-то очень похожее,
то же самое, вроде того.

***

Обними, пожалуйста, на прощанье.
Просто так, как когда-то отец и мать.
Потому что скоро уже – с вещами…
Потому что некому обнимать.

Обними, как будто мы на вокзале.
Оглянись напоследок в моём дому.
Руки заняты… ну, обними глазами.
Или просто мысленно… я пойму.

Может, это последнее здесь прощанье.
Где-то там за облаком ждёт такси.
Там недолго ждать меня обещали…
Слышу, как сигналит мне нотой си.

Цвета сини… Помчит с холодком до дрожи.
И надвинет молча ночь капюшон…
А пока обними меня, мой хороший,
как бы ни был наш силуэт смешон.

Открываю дверь, как для птицы клетку...
Для любви футляр оказался мал.
Обними, пожалуйста, крепко-крепко,
как ни разу в жизни не обнимал.

***

Я тебе говорю без утайки
всё, что в сердце живо до сих пор.
А вороньи зловещие стайки
вслед злорадно кричат: «nevermore!»

Я пытаюсь задобрить их хлебом,
чтоб услышать другие слова,
и в деянии этом нелепом
бесполезна, смешна, неправа.

Это слово терзает и гложет,
мою душу берёт на измор.
Я тебя обнимаю в прихожей
и читаю в глазах: «nevermore...»

В этой дружбе, тепле и участье
я не вижу надёжных опор.
Я лелею надежду на счастье,
а ворона кричит: «nevermore!»

Не боюсь прилетевшего дрона,
и сказать о войне не слабо,
но боюсь предсказанья вороны,
горьких строчек из Эдгара По.

Никогда я другою не буду,
сколько б вдаль не летели года.
Никогда, никогда не забуду
слов, что ты не сказал никогда.

***

То, что порою запросто в стихах,
в обычной жизни чаще не бывает.
Прости, что то и дело впопыхах
моя любовь тебя перебивает.

Что вилами пишу я на воде
ненужное единственное слово,
что я не приспособлена к среде
и к смерти, как и к жизни, не готова.

Одной ногою здесь, другою Там,
привыкла быть на свете лишь прохожей.
Жизнь протекает мёдом по устам,
и мы с тобой прощаемся в прихожей.

Я помню, сколько раз поцеловал.
И, чтоб не становилось одиноче,
пусть на экране светятся слова:
«до завтра», «добрый день», «спокойной ночи».

Прочти, прости, потом простись со мной,
поскольку мы не знаем, быть ли завтра.
Разбудит свет дневной иль неземной,
что скажут звёзды и как ляжет карта.

***

Подушка как будто тобою примята,
и красное помнит тебя полотенце.
В бокале твоём мне заваривать мяту,
ходьбой успокаивать глупое сердце.

Стучит оно словно Пегаса копытце...
Я разум в себе запоздало включаю.
Как хочется чем-то отвлечься, забыться
и выпить чего-то покрепче, чем чаю.

Такси во дворе, саквояжик уложен,
мелькает сквозь сумрак цветная футболка.
Любовь моя младшая сильно моложе,
меня пережить ей придётся надолго.

***

Жизнь мимолётна, как наш поцелуй,
смерть поцелует длиннее.
Как на неё, на косую, ни плюй,
все остаёмся мы с нею.

И, расставаясь с родными людьми,
с ней обвенчаемся срочно.
Брак подневольный, не по любви,
но неизбежный и прочный.

Я предпочла б лучше дождик косой,
листик в линейку косую,
чтобы по лесу бродила босой,
жизнь нашу живописуя.

Хоть, как пером бы её ни малюй –
будет не очень похожей…
Слишком короткой, как наш поцелуй
при расставанье в прихожей.


Стою на углу былого...

***
Стою на углу былого,
земля — как большой вокзал.
Целую каждое слово,
что ты мне не досказал.

Как радости мои хрупки –
без всяких земных потуг.
И бой часов твоих в трубке,
похожий на сердца стук...

И нежный, как этот тортик,
мой сон о тебе и стих...
И этот лукавый чёртик,
что вспыхнул в глазах и стих.

Пусть будут лететь как рельсы,
мгновенья, часы, года.
Как горные эдельвейсы –
слова в ореоле льда,

как крошечные атланты,
что держат свод голубой...
Я ими полна по гланды,
словами о нас с тобой.

Под росчерки звёзд и молний
затеплю свою свечу.
Твоё молчанье заполню
сама я чем захочу.

Молчанье бывает разным –
бессильным, пустым, родным.
Пусть будет оно прекрасным,
как будто от яблонь дым,

как будто ёжик в тумане,
плывущий в ночной тиши,
как облако над домами,
принявшее вид души.

***

С ума сойти как делать нечего –
все звёзды для меня одной!
И окна светятся доверчиво,
и ты мне ближе чем родной.

И вижу как звезду падучую –
себя былую сквозь года...
А для тебя три слова мучаю:
люблю целую никогда.

***

Прорасту сквозь асфальт нелюбви,
сквозь гранит занесённых камней,
сквозь осколочный холод в крови,
сквозь угли догоревших огней.

И не надо там будет уж мне
ни удач, ни подачек гроши.
Дорасту до себя в тишине,
лучшей версии бедной души.

Прорасту, дорасту, прирасту
к облакам, так что не отодрать.
И увижу тебя за версту
и оттуда не дам умирать.

***

Пока я параноидально
всё думала о чёрных днях,
летали птицы в синих далях,
цветы цвели и опадали,
травинки пробивались в пнях.

Пока я всё негодовала,
рвала-метала, словом жгла,
вставало утро как бывало,
лучи в окно моё совало,
а по ночам луна плыла.

Так жизнь прошла, не начинаясь,
в бою, в запальчивом хмелю.
Ей продолженье сочиняя,
смотреть теперь обречена я
лишь вслед тому, кого люблю.

Мы на мгновенье отлучились,
но не начать чего-то впредь.
Обида жжёт, как перец чили.
Глаголом жечь нас научили,
труднее просто им согреть.

Шестое чувство развивая,
я позабыла о пяти.
И жизнь моя полуживая,
с сошедшего с ума трамвая
соскакивает с пол-пути.

***

Я столько лет уже тебя люблю,
но каждый день по-новому как будто.
То воспаряю, словно во хмелю,
то замираю, мудрая как Будда.

Всё та же в зеркалах, но не внутри,
и каждый стих иначе как-то начат.
Что б ни пиши я и ни говори –
слова всё те же, но всё больше значат.

Таких богатств не снилось королю,
их, может быть, не слыхивал сам Сорос.
Вот написала: я тебя люблю,
а хочется ещё раз, и ещё раз...

Ты можешь быть здесь вовсе не при чём,
не уличён, невинен, непричастен.
Но что-то скажешь просто ни о чём –
и я уже битком набита счастьем.

***

Я любила тебя до того, как узнала,
и жила до того, как явилась на свет.
Никогда ничего не дойдёт до финала,
виснет в воздухе твой молчаливый ответ.

Огоньки нахожу, разгребая золу я,
за тебя перед Богом держу кулачки.
Вместо точек я ставлю в строке поцелуи.
Ты увидишь их, если наденешь очки.

И мне кажется, всё это было когда-то –
силуэт, уходящий в туман под дождём...
Я люблю неизвестно кого, вот беда-то.
Просто каждый на свет для кого-то рождён.

Я тебе соткала золотую кольчугу
из немыслимо прочных и ласковых слов,
чтобы ты в ней, по белому свету кочуя,
недоступен был ордам державных ослов.

Я ворую наш воздух и пью по глоточку,
знаю, что нас сроднило без всех ДНК.
И бежит моя жизнь, без опоры на точки,
от стиха до стиха, до звонка до звонка…

***

Много есть ещё граблей у века,
на чьи острые слишком края
не ступала нога человека,
но наступит однажды моя.

Я привыкла к тому поцелую,
когда чувства глупы и слепы,
и в минуту отчаянно злую
наступаю на зубья судьбы.

Наступаю упорно и гордо,
как бы ни был удар этот груб,
лишь бы только себе не на горло,
не на песню, что рвётся из губ.

***

Не уходи, побудь ещё немного, –
молю я в наплывающую мглу,
как милого, спешащего в дорогу,
удерживая вечер за полу...

Потом сижу до полночи без сна я,
день хороня, что застилает тень.
А новый, что придёт ещё ль, не знаю,
каким он будет, день?

Другие так легко его сплавляют,
на месте новом наводя уют,
они по нём поминки не справляют
и слёзы по ушедшему не льют.

А я под звуки траурные Баха,
пока во мне ещё он не утих,
крою ему из строк своих рубаху.
Каким он будет, стих?

Уходят в ночь излюбленные люди,
как для небес рубахи ни крои.
Все меньше мест для розовых иллюзий,
всё больше обагрённого в крови.

А я толку слова как воду в ступе,
творю среди чумы извечный пир...
И жду, когда он всё-таки наступит, –
каким он будет, мир?