В чём застану, в том и судить буду...

Лампада перед иконой Спасителя бросала ровный, янтарный свет на фотографию. С нее смотрел Алексей — взрослый, улыбающийся, с едва заметной прищуринкой у глаз. Прошел год, как его не стало. Год, который для Николая Петровича и Анны Сергеевны тянулся как один нескончаемый, глухой день.

Анна Сергеевна сидела у окна, перебирая в пальцах край старого платке.
— Я всё время думаю, Коля... — ее голос прозвучал тихо, почти беззвучно. — Где мы упустили? В чём наша вина? Ведь сказано в Писании — наказание до третьего и четвертого колена. Может, это нам расплата? За наших отцов, за то, что жили без веры? Или мы сами его так воспитали... не уберегли, не недосмотрели?
Николай Петрович тяжело опустил руки на стол. Он долго молчал, всматриваясь в огонек лампады.

— Не бери на себя роль Судии, Аня, — произнес он мягко, но твердо. — И на предков наших не возлагай то, что им не принадлежит. Пророк Иезекииль писал: сын не понесет вины отца. Алёша был взрослым человеком, со своей душой, со своим выбором перед Богом. Если мы сводим его уход к нашей педагогической ошибке или древнему проклятию, мы отказываем ему в собственной духовной свободе.

— Но ведь сердце разрывается от этой внезапности! — в голосе матери проснулась острая, незаживающая боль. — Помнишь, как у Булгакова... Воланд говорит: «Плохо то, что человек иногда внезапно смертен». Вот что страшно! Жил, строил планы — и в одну секунду всё оборвалось!

— Воланд — князь тьмы, Аня. Его задача — запугать человека, внушить ему, что жизнь — это слепая рулетка, где всё решает случайная кирпичина, упавшая с крыши. Но христианин смотрит иначе. Ещё во II веке святой Иустин Философ приводил слова Спасителя: «В чём Я найду вас, в том и буду судить». Внезапность страшна лишь для того, кто живет исключительно тленным, кто прилепился к земному и не думает о вечности.

— А разве мы не прилепились? — Анна Сергеевна повернулась к мужу, и в ее глазах блеснули слезы. — Я до сих пор прилеплена к его голосу, к его шагам на лестнице... Страх этой смерти сковал меня, Коля. Я будто сама умерла вместе с ним.

— Это естественная человеческая скорбь, — Николай Петрович подошел к жене, положил руку ей на плечо. — Но если страх парализует наш ум и угашает волю к жизни, значит, мы забываем главное: у Бога все живы. Смертно только наше тело. Разрушается только то, что принадлежит материальному миру. Но душа Алёши — жива. И вот здесь начинается наша настоящая ответственность перед ним.

— Какая ответственность? Что мы можем сделать для того, кто ушел?
— Мы можем измениться сами, — тихо ответил Николай Петрович. — Понимаешь, связи в роду не рвутся со смертью. Но они работают не как слепое проклятие, а как духовный сообщающийся сосуд. Если мы погрузимся в уныние, в поиск виноватых, в ропот на Бога — мы лишь утяжелим этот груз. Но если мы здесь, в оставшееся нам время, начнем стяжать мирный дух, обратимся к умеренности, к искренней молитве и добрым делам — эта благодать, этот свет отозвутся и на нашей семье, и на памяти Алёши.

— Ты думаешь... наша молитва действительно может дойти до него?
— Не просто молитва как вычитанные слова, а наше внутреннее преображение. Добрые изменения, происходящие в душе живого человека, отражаются по всему роду — и в прошлое, и в будущее. Господь дает нам время не для тоски, сковывающей волю, а для накопления духовной силы. Каждый наш добрый поступок, каждое укрощение страсти, каждое слово любви — это наш дань Алёше, наша реальная помощь его душе там, в Небесном Царстве.

Анна Сергеевна глубоко вздохнула. Впервые за долгие месяцы ее плечи опустились, а взгляд, обращенный на икону, стал чище и спокойнее.
— «В чём застану, в том и судить буду»... — повторила она вдумчиво. — Значит, нужно сделать так, чтобы Господь застал нас за верой и милосердием, а не за отчаянием.

— Именно так, — ответил Николай Петрович и поправил фитиль в лампаде. Свет стал чуть ярче, рассеивая вечерние тени в комнате.