Творчество Исаака Розенберга 2

5. «Мертвец» и археология расчеловечивания
Отдельного анализа заслуживает незаконченная поэма «Мертвец» (“Dead Man’s Dump”). Здесь Розенберг достигает предельной для своего времени степени дегуманизации военного опыта. Тела погибших описываются не как павшие герои, а как ландшафт, как геология:

“The wheels lurched over sprawled dead...”
(«Колеса подпрыгивали на распростертых мертвецах...»)

Тело — не носитель души, а препятствие на пути транспорта. Это поэзия, в которой хрупкость материи достигает абсолютного выражения. Но именно в этой крайней точке — зазора между живым и неживым, человеческим и вещным — Розенберг находит парадоксальный прорыв к метафизике. Мертвец вопрошает живых: «Кто дал вам право проезжать по мне?» Это почти библейская интонация — голос Авеля, вопиющего от земли. Мир, лишенный Бога, оказывается миром, в котором мертвые обретают голос — жуткий, потусторонний, неумолимый.

6. Модернизм до модернизма: параллели с Мандельштамом
Одна из задач культурологического введения к переводу — найти точки схождения Розенберга с русской поэтической традицией. Прямых влияний здесь нет (хотя Розенберг, по некоторым свидетельствам, интересовался русской культурой). Однако типологическое сходство с Осипом Мандельштамом поразительно.

Обоих объединяет:

Еврейская идентичность, осмысленная через европейскую культуру. Мандельштам — «иудей, принявший христианскую культуру как свою». Розенберг — еврей, пишущий на языке английской поэзии, но постоянно возвращающийся к библейским архетипам (Моисей, Исход, Иерусалим).
Ощущение слова как материи. «Слово — плоть» у Мандельштама и «густая», скульптурная, живописная образность Розенберга — оба поэта работают с языком не как с коммуникацией, а как с веществом, имеющим сопротивляемость, вязкость, тактильность.
Трагический разрыв со временем. Мандельштам: «Мне на плечи кидается век-волкодав». Розенберг: война, воспринятая как апокалипсис, как конец привычного исторического времени.
Эта параллель может служить эвристическим приемом при переводе: переводя Розенберга, имеет смысл держать в уме интонацию Мандельштама — не для копирования, а для настройки на нужный регистр трагического модернизма.

7. Языковая программа переводчика: между архаикой и окопной грязью
Главная сложность перевода Розенберга — его языковая гетерогенность. Он пишет на английском, но в его лексиконе Библия короля Якова соседствует с военным сленгом, китсианская певучесть — с экспрессионистской резкостью. Передать это на русском — задача, требующая сознательной стратегии.

Попытка перевести его «гладким» русским поэтическим языком (вариант «академического перевода») убьет шероховатость, которая составляет суть его поэтики. С другой стороны, нарочитая «окопная грубость» исказит пропорцию: Розенберг груб именно на фоне возвышенного, и если убрать возвышенное, грубость перестанет быть видна.

Возможное решение — следовать принципу тектонического перевода: сохранять смысловые сдвиги и стилистические разломы оригинала, не сглаживая их, а, напротив, акцентируя. Там, где Розенберг сталкивает библейский стих с фронтовой прозой, перевод должен делать то же — даже если это звучит резко для русского уха.

8. Богооставленность как поэтический метод
Тема богооставленности — центральная для Розенберга. В этом он наследник одновременно Иова и Достоевского (которого он, скорее всего, не читал, но духовная перекличка очевидна). Его Бог не умирает — Он уходит. Поле боя — это пространство, из которого Бог удалился, оставив людей наедине с их способностью к взаимному уничтожению.

В «Рассвете в окопах» есть образ мака, который герой срывает и прикалывает к уху — иронический, почти кощунственный жест эстетизации смерти. «Красота спасет мир» Достоевского здесь подвергается жесточайшей проверке: можно ли сорвать цветок, если через минуту тебя разорвет снарядом? Розенберг отвечает: да, можно. Более того — только это и остается. В мире, покинутом Богом, эстетический жест становится последней формой сопротивления хаосу, последним проявлением того, что человек — не просто мясо для пулеметов.

9. Эпилог: посмертие и канонизация
Розенберг был практически неизвестен при жизни. Первая тонкая книжка стихов вышла мизерным тиражом и прошла незамеченной. Слава пришла посмертно — и это отдельная трагедия. Сегодня его включают во все антологии «поэтов Первой мировой», его цитируют историки литературы, его сравнивают с Оуэном и Сассуном.

Но поздняя канонизация несет в себе опасность. Канонизированный поэт рискует превратиться в памятник — бронзовый бюст «голоса поколения» — и утратить ту жгучую неудобность, которая составляет его суть. Розенберг неудобен. Он неудобен для милитаристского патриотизма, потому что показывает войну без прикрас. Он неудобен для пацифизма, потому что в его стихах нет прямого протеста — есть только свидетельство, от которого невозможно отмахнуться. Он неудобен для религиозного мышления, потому что его Бог молчит. Он неудобен для атеизма, потому что он продолжает обращаться к этому молчанию как к адресату.

Перевод Розенберга на русский язык сегодня — это попытка вернуть его поэзии живую неудобность, не дать ей стать литературным памятником, сохранить ее как открытую рану.

Послесловие к эссе: Розенберг писал однажды, что поэзия для него — «не цель, а средство достижения реальности». В этом, возможно, и заключен главный ориентир для переводчика: не создавать «красивый русский перевод», а попытаться на русском языке достичь той же реальности — реальности окопа, в котором мак растет рядом с трупом, а крыса оказывается ближе к космосу, чем человек.